«Ты издеваешься? Сказала а, говори б!»
«Ладно. Я кое-что знаю. Про твоего папу».
Мои брови сами собой ползут вверх. Про папу? Что она может знать такого, чего не знаю я?
«В смысле? Что именно? Говори давай!»
Нетерпение просто разрывает изнутри.
Снова появляется эта бесящая надпись «Маша печатает...».
Полминуты проходит. Минута. Я смотрю на экран, чувствуя, как сердце начинает колотиться. Что такого она может знать про папу? Может, что-то про работу? Или он готовит какой-то сюрприз для меня или мамы?
«Твой папа спит с моей мамой».
Я пялюсь на экран и... моргаю. Перечитываю еще раз. И еще. Слова как будто не складываются в предложение, не укладываются в башке. Нервно усмехаюсь.
Че за дичь?
Предки же здесь, со мной! Мы вчера весь вечер провели вместе: были в дельфинарии, ели в кафешке, гуляли по набережной, ржали над глупыми шутками папы. Как папа может спать с тетей Аней? Она же мамина лучшая подруга, моя крестная, в конце концов!
Я лихорадочно печатаю:
«Маш, ты дура? Вообще не смешно! Еще раз такое ляпнешь...»
«Я не шучу», — приходит в ответ почти сразу. И следом: «У меня есть доказательство».
Телефон в руках становится вдруг тяжелым, как кирпич. Сердце начинает колотиться так громко, что, кажется, его слышно на весь лагерь.
«Какое?» — печатаю и понимаю, что руки трясутся.
«Я кое-что нашла в телефоне у мамы((».
И буквально через пять секунд от Маши приходит пересланное голосовое сообщение.
«Послушай».
Я пялюсь на этот кружочек на экране и понимаю, что боюсь нажать на него. Что, если... Не-е-е, бред какой-то.
Включаю.
Из динамика раздается папин голос — знакомый, любимый, но такой... нежный. Таким тоном он говорит только с мамой.
«Анечка, я знаю, что ждешь. Я тоже скучаю. Скоро вернусь, и сразу к тебе. Не забудь надеть тот комплект белья, что я подарил. Хочу увидеть тебя в нем. И без него тоже».
Меня бросает то в жар, то в холод. Комната начинает кружиться. Я сижу на кровати и чувствую, как ноги становятся ватными, а в горле встает ком.
Это правда папин голос. Я бы его из тысячи узнала. И он говорит с тетей Аней. Говорит ей... то, что должен говорить только маме.
Папа... мой папа, которого я боготворю, который для меня самый лучший, самый честный, самый справедливый человек на свете... Папа, который учил меня никогда не врать, быть честной, держать слово...
Я резко вскакиваю и начинаю метаться по комнате. Нет, это не мой папа. Не мой, и все тут! Он не такой! Он же любит маму, они же счастливы вместе! Вчера он обнимал маму за талию, когда мы шли по набережной, называл ее «моя красавица»...
Мама… моя бедная мамочка… На глаза наворачиваются слезы.
Я судорожно хватаюсь за телефон: нужно еще раз послушать, может, я что-то не так поняла, может, это фейк какой-то...
И вижу, что голосового сообщения нет. Вообще ничего нет. Всю нашу сегодняшнюю переписку Маша тупо стерла!
«Ты нафига все удалила?» — печатаю трясущимися пальцами.
«Мне влетит, если всплывет, что это я тебе рассказала», — приходит в ответ почти сразу.
А следом еще одно сообщение, от которого в ушах раздается оглушительный звон.
Глава 27. Что теперь будет?
Диана
Мы договорились встретиться с Лизой у главного входа в лагерь в четыре часа, а потом поехать на набережную: погулять, поужинать в том ресторанчике с видом на море, который так понравился дочке вчера.
Кирилл даже предложил взять напрокат велосипеды, чтобы покататься всей семьей на закате.
«Как в старые добрые времена», — сказал он, и я едва удержалась от горькой усмешки.
И вот я стою под навесом у входа, наблюдаю, как Кирилл ходит рядом кругами — нервничает после нашего разговора в кафе. Пытается что-то сказать.
— Хватит, — обрываю его на полуслове. Не хочу, чтобы он вылил на меня очередной ушат отборного вранья.
Наконец-то из-за поворота аллеи показывается Лиза. Идет быстро, почти бежит, рюкзак подпрыгивает у нее за спиной. Издалека машет нам рукой, но когда подходит ближе, я сразу вижу: что-то не так.
Секунда, и внутри все сжимается от тревоги. Материнское сердце никогда не ошибается: я чувствую беду еще до того, как понимаю, в чем она заключается.
Лицо у дочки бледное, несмотря на загар. Губы дрожат, и она их кусает — старая детская привычка, которая проявляется, когда она сильно нервничает. Глаза красные, будто плакала. Что могло случиться в лагере? Может, поссорилась с подругами? Или кто-то ее обидел?
— Солнышко, что произошло? — спрашиваю, шагая ей навстречу, уже готовая защитить ее от всего мира.
Но Лиза отступает на шаг назад. Смотрит на нас обоих: сначала на меня, потом переводит взгляд на Кирилла. И в этом взгляде столько боли, злости и разочарования, что у меня екает сердце. Это не детская обида. Это что-то серьезное.
— Это вы мне скажите, что случилось! — кричит она, и ее голос срывается на высокой ноте. — Вы мне скажите, какого хрена тут происходит!
Кирилл хмурится, делает шаг к дочери:
— Лиза, что за лексикон? Не кричи. Что с тобой? О чем ты...
— Не подходи ко мне! — Дочка резко поднимает руку, останавливая его. — Не смей ко мне подходить! Я все знаю! Все!
Внутри все обрывается. Сердце ухает вниз, а потом подпрыгивает и начинает биться у горла. Это не может быть тем, о чем я думаю. Не может быть...
— Что ты знаешь? — стараюсь говорить как можно мягче, хотя внутри уже поднимается паника. — Расскажи, что тебя расстроило.
— Что меня расстроило? — Лиза истерически смеется, смотрит на меня. — А то, что мой папа — предатель и врун! То, что он изменяет тебе с тетей Аней! То, что вы собираетесь разводиться, а мне ничего не говорите!
Ее слова въедаются в мозг, как раскаленные иглы.
Вот оно. То, чего я так боялась. То, от чего пыталась ее защитить. Дочка узнала самое страшное — что мир, в котором она жила, рухнул. Вместо него теперь в ее сердце огромная дыра.
Я обреченно смотрю на дочь и понимаю: это конец. Конец нашим попыткам сохранить для нее хотя бы иллюзию счастливой семьи. Конец детству Лизы. И это убивает меня больше, чем предательство мужа.
Кирилл становится белым как полотно:
— Лиза, где ты это услышала? Кто тебе сказал такую чушь?
— Чушь? — Глаза дочки вспыхивают от ярости. — Вот только на надо щас отпираться! Ты сам учил меня, что врать нехорошо!
Я буквально воочию вижу, как крутятся шестеренки в голове у Кирилла: он пытается что-то сказать, найти объяснение, но слов не находится.
— Откуда... как ты... — теряется он.
— Неважно откуда! — кричит Лиза, и слезы наконец прорываются, текут по ее щекам. — Важно, что это правда!
В груди что-то рвется. Моя девочка рыдает от боли, а я не могу ее защитить. Не могу взмахнуть рукой и сделать так, чтобы этой боли не было.
Несколько отдыхающих поворачиваются в нашу сторону. Кирилл оглядывается, явно осознавая, что мы привлекаем внимание.
— Лиза, пожалуйста, успокойся. Давай поговорим спокойно, я все объясню...
— Объяснишь? — Она вытирает слезы рукавом футболки, размазывая тушь. — Что тут объяснять? Что ты любишь тетю Аню? Что я для тебя теперь обуза?
— Нет, — Кирилл делает еще один шаг к дочери. — Ты не обуза. Ты самое дорогое, что у меня есть! Лиза, пожалуйста, послушай...
— Самое дорогое? — смеется она сквозь слезы. — Тогда почему ты выбрал ее, а не нас?
— Все не так, — оправдывается он.
Конечно, не так. Хотел просто погулять на стороне, но «немного» не подрассчитал.
— Мама? — Лиза поворачивается ко мне, и в ее глазах столько эмоций, что я готова провалиться сквозь землю. — Ты же знала! Ты все это время знала и молчала!
Я киваю, не в силах солгать.
— И ничего мне не сказала? Позволила мне радоваться, что вы приехали, что мы будем вместе?
