— Я хотела... Мы хотели подождать, пока не вернемся домой...
— Хотели как лучше? — Голос Лизы становится тише, но в нем столько горечи, что мне хочется плакать. — Думали, я маленькая, не пойму?
— Лизочка...
— Не Лизочка! — снова вспыхивает она. — Мне пятнадцать! Я не ребенок! У меня было право знать!
Кирилл пытается приблизиться к ней еще раз:
— Дочка, я понимаю, ты злишься. Но поверь, я тебя люблю. Это никогда не изменится...
— Заткнись! — кричит Лиза так громко, что несколько охранников лагеря поворачиваются в нашу сторону. — Заткнись! Не хочу тебя слышать! Не хочу тебя видеть!
Я смотрю на свою дочь и вижу, как она превращается во взрослую прямо на моих глазах. Как детское доверие умирает в ее глазах, уступая место взрослой жизни и разочарованию.
— Лиза, прошу тебя... — говорит Кирилл, но она отчаянно мотает головой.
— Уходи! Уезжай! Улетай отсюда прямо сейчас к своей драгоценной тете Ане! — Она задыхается от рыданий. — И больше никогда не появляйся в моей жизни! Никогда!
Кирилл стоит как громом пораженный. Он протягивает руку к дочери:
— Лиза, пожалуйста, не говори так. Ты же не имеешь это в виду...
— Имею! — Она отбрасывает его руку. — Еще как имею! Ты мне больше не папа! У меня нет папы!
Голова мужа дергается, как от пощечины. С его лица сходят все краски.
— Хорошо, — говорит он наконец хриплым голосом. — Хорошо. Если ты так хочешь... Я уеду.
Он поворачивается и медленно идет вперед. Не оглядывается.
Лиза смотрит ему вслед, и на ее лице борются злость и боль. Я вижу, что она хочет окликнуть его, хочет сказать, что не имела этого в виду, но гордость не позволяет.
Когда Кирилл скрывается за поворотом, Лиза наконец разрешает себе окончательно разрыдаться. Она садится на ступеньки лестницы, что ведет на прогулочную аллею, и плачет так, как плачут дети — безудержно, всем телом.
Я сажусь рядом с ней, осторожно обнимаю за плечи. На этот раз она не отстраняется, наоборот, прижимается ко мне, утыкается лицом в мое плечо.
— Прости меня, солнышко, — шепчу ей на ухо, глажу ее по волосам. — Прости, что не сказала сразу. Я действительно хотела как лучше. Думала, пусть у тебя будет еще несколько дней без этой боли...
Она плачет еще сильнее, и я чувствую легкую прохладу на коже — это мокнет моя блузка от ее слез. Каждая слезинка обжигает мне душу. Если бы я только могла, я бы взяла всю эту боль на себя, лишь бы ей было легче.
— Мам, — всхлипывает Лиза, поднимая на меня заплаканные глаза, и в них плещется море страха и растерянности, — что теперь будет?
Глава 28. Совсем не жаль
Диана
— Вот, — открываю дверцу шкафа и смотрю на дочь, — свободные вешалки.
Лиза молчит, разбирая свой чемодан на кровати. Движения у нее какие-то вялые, механические. Она достает футболки, шорты, складывает аккуратными стопками, а я смотрю на нее и чувствую, как внутренности сжимаются. Моя девочка превратилась в тень самой себя всего за пару часов.
Разумеется, после того что случилось, я не смогла оставить Лизу в лагере одну. Как можно было бросить ребенка наедине с такой болью? Я должна быть рядом, должна стать для нее опорой. Единственной опорой в рушащемся мире. Поэтому я договорилась с администрацией лагеря о досрочном отъезде дочери и забрала ее к себе в отель.
— Я все, — закрывает Лиза пустой чемодан. — Пойдем ужинать? Я есть хочу.
— Конечно, пойдем.
В ресторане отеля Лиза восторгается разнообразием блюд.
И я понимаю ее — в детском лагере питание было довольно скромным, а здесь действительно «все включено»: салаты, нарезки, всевозможное мясо, овощи, фрукты, деликатесы. Привезти из отпуска пару килограммов на таком питании легче легкого.
— Мам, смотри, тут даже мидии есть, — оживляется дочка, накладывая себе морепродуктов. — И красная рыба.
Я радуюсь ее энтузиазму, но вижу — это наигранно. Она старается улыбаться, старается выглядеть беззаботной, но грусть в глазах никуда не исчезает. И еще я замечаю, как она оглядывается по сторонам, ищет взглядом кого-то в зале.
Ищет отца.
Несмотря на всю ее злость, несмотря на все сказанные в порыве гнева слова, она все еще надеется его увидеть. И это разрывает мне сердце. Моя девочка любит его, как бы ни была разочарована.
Интересно, что он решит? Уедет, как пообещал, или попытается еще раз поговорить с дочерью? Я вспоминаю его лицо после Лизиной отповеди — растерянное, опустошенное. А чего он хотел? Думал только тем мозгом, что в штанах, вот и результат.
А главное, он еще и на меня смотрел тогда. Выжидающе так. Поддержки ждал, что ли? Надеялся, что стану его защищать перед дочкой? Вот еще. Лиза имеет право и на гнев, и на то, чтобы его выразить. И это она еще не знает о том, что Кирилл творил дальше: как «помог» с работой, как вышвырнул мои вещи буквально на улицу... Пока точно ничего не буду говорить дочери об этом. С нее и так хватит потрясений.
— Лиз, я переехала из дома в бабушкину квартиру. Ты будешь жить со мной или... — осторожно спрашиваю я.
— В смысле или? — возмущается Лиза с полным ртом салата. — Мам, ты че, я с отцом не останусь!
Она еще никогда не называла Кирилла отцом. Всегда «папа», «папочка», «папуля». И вот теперь — «отец». Как официально, как отстраненно. Это маленькое слово говорит о многом.
— Нам и вдвоем будет неплохо, да? — продолжает дочка, пытаясь показать энтузиазм. — А он пусть катится к...
Лиза не договаривает, только вздыхает. И ее взгляд снова влажнеет.
— Мам, как она могла, а? — тихо спрашивает она.
Я сразу догадываюсь, что она об Ане. О том, как можно было предать близкого человека, разрушить семью, в которой тебя принимали как родную.
— Не знаю, — качаю головой, — честно не знаю, солнышко.
Я и сама не раз задавалась этим вопросом. Пыталась найти хоть какое-то объяснение. Но потом пришла к выводу, что даже не стоит пытаться понять мотивы людей, которые ведут себя как последние скоты. Менее мерзким их поступок от этого не станет. Факты есть факты.
В этот момент к нашему столику подходит знакомая фигура. Давид.
Он улыбается нам обоим, но в его глазах я читаю беспокойство.
— Диана, добрый вечер. А это, наверное, твоя дочь?
— Да, — отвечаю я. — Лиза, познакомься — это Давид. Мы вместе учились в институте и случайно встретились в самолете. Давид — это моя дочка Лиза.
Лиза вежливо протягивает руку, и Давид галантно ее пожимает.
— Очень приятно познакомиться, Лиза. Мама о тебе очень много рассказывала.
Дочка слегка краснеет от комплимента.
— Я забрала Лизу из лагеря, — объясняю я. — Последние дни отпуска она проведет со мной.
Давид понимающе кивает, не задавая лишних вопросов.
— А какие у вас планы на вечер? — интересуется он. — Я как раз собирался выйти в море на яхте. Закат с воды — это нечто особенное. Не хотите составить компанию?
Лиза оживляется. Кажется, идея ей нравится.
— Мам, а давай! — просит она.
Я смотрю на дочь и понимаю, что любое отвлечение от тяжелых мыслей пойдет ей только на пользу.
— Конечно, — соглашаюсь. — Будем рады составить тебе компанию.
— Отлично, — улыбается Давид. — Тогда можем отправиться на причал сразу после ужина.
Из ресторана выходим все вместе. Лиза идет между нами и даже иногда хихикает над рассказами Давида о его приключениях тут, когда он был мальчишкой.
Мы проходим через холл к выходу, и тут я краем глаза замечаю знакомую фигуру в одном из дальних кресел. Кирилл. Он сидит, глядя в никуда, но когда видит нас, резко вскакивает. Делает шаг вперед, словно хочет подойти, но потом останавливается.
Наши глаза встречаются на секунду, но я отворачиваюсь и продолжаю идти к выходу, обнимая Лизу за плечи. Давид тоже его замечает, но не оглядывается, хотя чувствую: он все понял.
Да, Кирилл. Теперь тебе только и остается, что со стороны наблюдать за уже не своей семьей. И знаешь что? Мне совсем не жаль тебя. Совсем.
