Каждое слово звучит как заученная фраза из какого-то семейного пособия по примирению. В это время Кирилл стоит чуть поодаль и с такой силой кивает, поддакивая словам матери, что того и гляди, голова отвалится. В его глазах читается отчаянная надежда, и это выглядит почти жалко.
Я не выдерживаю этого театра и хмыкаю:
— А Аня вообще в курсе, что Кирилл все осознал? Что у них все кончено? — мой голос звучит ядовито. — Если я сейчас ей позвоню, она это подтвердит?
— Конечно! — слишком резво отзывается муж, но взгляд, который он бросает на мать, словно ища ее поддержки, говорит совсем о другом.
— Вам не стоит об этом беспокоиться, — холодно произносит Людмила Александровна, смеривая меня взглядом-молнией.
Ну да, как я посмела задать такой неудобный вопрос и разрушить ее идеальную тираду в стиле предвыборных речей политиков?
— Семейные проблемы нужно решать в семье, — продолжает она назидательным тоном. — А не выносить сор из избы.
— Кирилл уже его вынес, — поджимаю губы я и шиплю: — И раз так, давайте тогда пригласим всех действующих лиц. В конце концов, торт такой огромный, что мы одни не справимся. Пусть Аня поможет. Как уже помогла.
Слова вылетают сами, и я вижу, как Людмила Александровна вздрагивает от их ядовитости. Лицо у нее становится красным, а глаза сужаются до щелочек.
— Диана, хватит! — гремит свекровь, теряя самообладание. — У тебя совесть есть? Зачем вываливать все грязное белье при ребенке? Лизонька, пойдем, не слушай маму.
Она хватает внучку под локоть и начинает тянуть в сторону столовой.
Глава 30. Помощь зала
Диана
Лиза сопротивляется, пытается вырвать руку из железной хватки бабушки.
— Ба, да не хочу я! — мотает головой.
Но куда там. Свекровь вцепилась в нее с упорством бульдога, который получил желанную кость и не собирается ее отдавать.
Крючковатые пальцы Людмилы Александровны сжимаются на тонком запястье Лизы, и я вижу, как дочка морщится от боли.
— Хватит капризничать, я ведь старалась ради тебя, — настойчиво бубнит свекровь, продолжая силой тащить внучку через гостиную. — Приготовила твое любимое жаркое с картошкой...
— Не нужно мне никакого жаркого… — Срывается от отчаяния голос дочки.
Я делаю шаг вперед еще до того, как она оглядывается на меня через плечо с мольбой о помощи во взгляде.
— Людмила Александровна, — говорю максимально четко, — вы что, не слышите Лизу? Отпустите ее.
Голос у меня дрожит от сдерживаемой ярости. Кровь приливает к лицу, а руки сжимаются в кулаки. Как свекровь смеет тащить мою дочь, как мешок с картошкой?
Свекровь резко поворачивается ко мне, не отпуская при этом руку внучки. Глаза у нее горят злобой, а губы сжаты в тонкую линию.
— Не лезь, — шипит она, и каждое слово падает как ледяная капля. — Тебя вообще никто не спрашивал!
Секунду я не могу поверить в то, что только что услышала.
В комнате повисает такая тишина, что слышно, как тикают настенные часы. Лицо вытягивается не только у меня, но и у Лизы. И даже у Кирилла, который до сих пор молча наблюдал за происходящим.
Ох, зря она это сказала...
Вместо того чтобы уладить конфликт, Людмила Александровна только подкинула дровишек в костер.
— Простите? — переспрашиваю я, и голос у меня становится опасно тихим. — Меня никто не спрашивал? Когда речь идет о моей дочери?
— Кирилл тоже ее отец, — парирует свекровь, все еще держа Лизу за руку. — А я ее бабушка. У нас тоже есть права!
— Какие права? — взрываюсь я, и все сдержанность, которую я пыталась сохранять, летит к чертям. — Права силой тащить ребенка, когда он говорит «нет»? Права игнорировать мое мнение и делать вид, что меня вообще тут нет?
— Вообще-то… — поднимает подбородок Людмила Александровна, но ее обрывает Кирилл, и в его тоне звучит предостережение:
— Мама, не стоит...
— Не стоит что? — поворачивается к сыну она, и я вижу, как ее лицо искажается от злости. — Не стоит защищать семью? Не стоит пытаться спасти то, что еще можно спасти?!
Она так эмоционирует, что на секунду забывается и расслабляет хватку.
Лиза наконец вырывает руку из бабушкиных цепких пальцев и делает несколько шагов назад, ближе ко мне. Морщится и трет запястье, на котором остались красные полосы от сдавливания.
— Мам, пойдем, — кивает в сторону лестницы.
— Лиза, милая, подожди, — пытается вмешаться Кирилл, но дочка резко поворачивается к нему.
— Ты правда считаешь, что исправишь все шариками? Мне что, пять лет?
Потом смотрит на бабушку.
— Ба, и ты туда же! Думаете, я ничего не понимаю? Хотите, чтобы мама простила, чтобы мы делали вид, что ничего не случилось? Или чтобы я осталась жить тут? Но я не хочу и не буду!
— Елизавета, ты не понимаешь... — начинает Людмила Александровна, но я не даю ей договорить.
— Хватит! — рычу, становясь между свекровью и дочерью. — Хватит давить на ребенка. Лиза сказала, что не хочет, значит, не хочет.
— Диана, немедленно прекрати настраивать дочь против отца! — наседает на меня Людмила Александровна.
— Что? — вскидываю брови. — Это Кирилл настроил дочь против себя, когда решил, что трава в другом огороде зеленее.
— Диана, пожалуйста... — хмурится муж и кидает взгляд на дочь. Мол, не при ней.
— Что «пожалуйста»? Хочешь выглядеть чистеньким в глазах дочери? Так уже поздно.
— Замолчи! — вдруг гремит голос Людмилы Александровны. — Я не позволю так говорить с моим сыном в его же доме!
— В его доме? — переспрашиваю я и чувствую, как во мне поднимается новая волна ярости. — А где это написано, что дом только его? Я что, здесь просто квартировала? С чего вы…
— Диана, не надо, — тихо говорит Кирилл, но я вижу, что даже он понимает: мать перегибает палку.
— Кирилл, — поворачивается к нему свекровь, — скажи что-нибудь! Не позволяй ей так себя вести!
— Мама, перестань, — поджимает губы муж.
— Перестань? — охает Людмила Александровна. — Твоя семья разваливается!
— Семья уже развалилась, — тихо говорю я, обнимаю Лизу за плечи. — Пойдем за вещами?
Дочь кивает, и мы спешим к лестнице, ведущей на второй этаж, где наши комнаты. За спиной слышу, как Кирилл и свекровь продолжают орать друг на друга. Так, словно даже не заметили, что мы ушли. Словно вообще забыли, чего хотели изначально.
— Ты только все хуже делаешь! — срывается Кирилл. Наверняка он уже сто раз пожалел, что вообще попросил ее помочь.
— Опять я виновата? — визжит Людмила Александровна. — Да если бы ты не…
— Мам, пойдем быстрее, — тянет меня за рукав Лиза. — Не хочу их слушать.
Я тоже, милая, я тоже.
Слава богу, завтра первое заседание суда.
Глава 31. В чем подвох?
Диана
— Не волнуйтесь, Диана Алексеевна, мы продолжим действовать по согласованному плану, — словно сквозь толщу воды доносятся до меня слова адвоката.
Арсений Эдуардович продолжает что-то говорить о стратегии, о документах, о следующих шагах, но я, все еще бурля от злости, снова мысленно улетаю в зал заседания, откуда вышла буквально пять минут назад. Кровь все еще стучит в висках, а в груди клокочет такая ярость, что хочется придушить того, кто стал ее причиной. То есть Кирилла.
Перед глазами всплывает картинка: серые стены зала, деревянная трибуна судьи, наши места: я справа, Кирилл слева. Между нами пропасть не только физическая, но и моральная.
— Ответчик, согласны ли вы на расторжение брака? — спрашивает Кирилла судья, и его голос звучит ровно, без эмоций, как и полагается.
В тот момент я сижу напряженная, как струна, и жду. Где-то в глубине души еще теплится надежда, что он скажет «да», что не будет тянуть резину, что хотя бы в этом вопросе проявит элементарное человеческое достоинство.
Но нет.
Кирилл бросает на меня многозначительный взгляд — долгий, изучающий, будто пытается прочитать мои мысли. Потом расправляет плечи, словно готовится к выступлению, и громогласно, так, что по залу разносится эхо, заявляет:
