Усмехаюсь.
Когда я вообще ела в последний раз? Вчера? Позавчера?
Дни слились в один серый, наполненный напряжением отрезок.
Разлеживаться некогда – нас ждут великие дела.
Но война войной, а обед, а в моем случае, завтрак – по расписанию.
Как же чудесно проснуться у себя дома, где каждая вещь на своем месте и под рукой.
Накидываю халат – старый, мягкий, пахнущий домом – и босыми ногами спускаюсь по лестнице.
Еще на полпути достаю телефон, набираю номер больницы.
– Кардиологическое отделение, – говорю, когда трубку берут.
– Слушаю вас.
– Как состояние Бориса Филатова?
– Стабилизировали, – голос врача спокойный, усталый. – Но пока без сознания. Посещения запрещены.
– Угрозы жизни нет?
– Нет.
Я выдыхаю.
– Спасибо.
Кухня залита солнцем.
На стенах играют в пятнашки тени от каштанов
Открываю холодильник – он почти пуст, но нахожу яйца, помидоры, зелень.
Достаю хлеб, масло.
Сковорода шипит, когда я разбиваю яйца.
Аромат растопленного сливочного масла смешивается с запахом подрумянивающегося хлеба.
Нарезаю помидор – сочный, спелый, с каплями влаги на срезе.
Кофемашина булькает, наполняя кухню терпким, бодрящим ароматом.
Сажусь за стол.
Первый кусок яичницы с хрустящим тостом кажется мне самым вкусным за долгое время.
Я словно голодала эти дни.
За окном лето – яркое, сочное, обещающее.
Я пью кофе, смотрю на сад, на качели, слегка покачивающиеся на ветру, и думаю, сегодня будет хороший день.
Он обязан быть хорошим.
Чувствую себя приятой травой, которая расправляется после пронесшейся бури.
Словно оживаю и оттаиваю.
Хмурюсь и говорю себе, что радость моя преждевременна и что ничего еще не закончилось…
Но не радоваться не могу – слишком сильное чувство плещется в груди.
Все живы, а значит ничего непоправимого не произошло.
Телефон вибрирует на столике, заставляя кофе в чашке дрожать маленькими кругами.
На экране высвечивается – "Арсений".
– Мам! – его голос звенит, как будто он уже выпил три чашки эспрессо. – Как дела?
Сердце сжимается от предчувствия… но он сейчас сжимается от каждого шороха, что уж поделать – жизнь нынче для меня стала такой.
– У меня все хорошо, позавтракала…
– Супер, мамуль, а я только что вписался на прием вместо отца, – и он смеется таким звонким искренним смехом, словно опять превращается в мальчишку.
– Ого, – стараюсь быть спокойной, – молодец. Как тебе это удалось?
– Связался с офисом отца. Велел записать себя вместо него и все.
Воздух застревает в горле.
– Как... как ты это обосновал?
– Сказал, что в отсутствие отца исполняю его обязанности. – Он смеется, и в этом смехе слышится азарт. – Сначала они пытались сопротивляться, бубнили про "непринято", но я их проломил. Теперь я официально в списках!
Наверное, хорошо, что Арсений не рассказал мне об этом раньше – я бы испереживалась за результат этого сомнительного предприятия.
– Мамуль, все складывается удачно, и я со всем справлюсь – можешь не переживать…
– Папа еще не пришел в себя, – говорю я, – но его состояние стабильное и угрозы жизни нет – я говорила только что с врачом.
– Отлично! Я позвоню тебе позже – сейчас еще куча дел. Если соберешься в больницу к отцу или будут какие-то новости набирай сразу…
Он бросает трубку так же стремительно, как и появился.
Даже ни единым словом не обмолвившись о разговоре с Сашкой.
Говорили ли они обо мне? Также она сердится и винит меня или…
Об этом думать тяжело.
Я кладу телефон на стол.
Эмоции бурлят, как вода в только что закипевшем чайнике.
Стараюсь переключиться на что-то другое, но мысли носятся вскачь: дети, Борис, угрозы…
Неожиданно мне приходит в голову, что Арсений поступил плутовато… есть в этом поступке какой-то осадочек, но…
Арсений – сын. У него есть право.
И он делает это не для себя, а для семьи.
Собираю посуду, ставлю чашки в посудомойку.
Протираю стол, смахивая крошки. Механические движения успокаивают.
От утреннего спокойствия не осталось ни следа – его разметал ураган Арсений.
Поддавшись его энергии хочется бежать – неважно куда, и что-то делать – неважно что.
Только вот что?
Ехать на работу? Да разве я сейчас могу думать о работе? Или заставить себя?
Фамилия услужливо всплывает в сознании отдавая душком – Синельский.
Мне же еще нужно разорвать с ним договор…
Разговорчик предстоит не из приятных, но ничего – переживу и справлюсь.
И тут телефон звонит снова.
Я замираю.
Кто теперь?
Глава 46
Надежда
Телефон звонит снова, а меня сковывают липкие щупальца страха.
Я уже боюсь всех этих звонков, что даже не хочется брать трубку.
Долю мгновения я собираюсь с силами.
Ноги будто прирастают к полу, а дыхание останавливается.
Просто смотрю на жужжащий мобильный на столе.
Давай, Надя, ты сильнее чем все это. Твержу себе сквозь зубы и делаю шаг.
Это один из самых сложных шагов в моей жизни, причем я даже не понимаю, почему так вдруг, неожиданно разволновалась.
Номер мне не знаком, но высвечивается номер городского телефона.
– Алло? – голос мой звучит выше обычного.
– Говорит доктор Семенова из кардиоотделения. Ваш муж пришел в себя.
Мир на секунду замирает.
– Он... как?
– Слабый, но стабильный, но посещение разрешено.
– Спасибо. Большое спасибо! – слова вылетают сами собой, горячие, торопливые.
Трубку кладу, руки дрожат. На лбу выступает холодная испарина.
Он очнулся.
Стою посреди кухни, и эмоции накатывают волнами.
Не знаю за что схватиться – от моего утреннего спокойствия не осталось и следа.
От сердца вроде бы отлегает – он жив, слава Богу, жив…
Но потом снова накатывает – что мы скажем друг другу когда увидимся?
Ведь я… я не простила его. Мне даже смотреть на него тяжело, слышать его голос…
Я не забыла ни измены, ни подлостей и мелких пакостей…
Беру себя в руки.
Подхожу к раковине и плещу ледяной водой в лицо – нужно привести себя в чувство.
Нужно думать спокойно и рационально – мы же все обсудили с Арсением.
Да… это так, но сейчас рациональные аргументы плохо работают – мне словно нождаком сковырнули едва зажившую рану.
Тяжесть усталости наваливается на меня – почему все вдруг стало так сложно в моей, в нашей жизни?
Я умываюсь еще и еще – остервенело плещу водой, пока волосы не превращаются в капающие сосульки.
Потом стискиваю пальцы в кулаки и сжимаю изо всех сил.
Ногти оставляют глубокие следы на коже.
– Сейчас не время для этого, – говорю сама себе не своим голосом.
Семья, дети… наши жизни – важнее.
Быть матерью – постоянно чем-то жертвовать ради других, и ты, Надя, это прекрасно знаешь.
Так давай же, соберись и делай что должна.
Перетерпи, скрути себя в узел и сделай!
Сейчас нужно ехать.
Срочно.
Пока Арсений не ушел на тот чертов прием, пока Демидов не влез, пока...
Я беру себя под контроль.
Я сильная.
Я стойкая.
Я справлюсь.
Твержу это как мантру пока вызываю такси в приложении.
Пока жду машину быстро пробегаюсь по дому собирая сумку.
Одеваюсь в легкое платье светло-желтого цвета.
Зеркало в прихожей ловит мое отражение – глаза горят, лицо идет алыми пятнами.
Выскакиваю из дома, и бегу к такси.
Машина трогается, а я сжимаю телефон, проверяю: не звонил ли Арсений? Нет.
И хорошо.
Я должна поговорить с Борисом наедине.
Я хочу с ним поговорить.
Мне нужно понять, во что он втянул нашу семью.
Окно приоткрыто, ветер треплет волосы.
Город бурлит за стеклом – яркий, торопливый, чужой.
По радио играет какая-то попсовая песенка.
