Тишина.
Только этот проклятый аппарат продолжает пикать, отсчитывая секунды, которых, кажется, осталось совсем немного.
Я не понимаю, что происходит.
Не понимаю, куда он клонит.
Но в его глазах – правда. Та, которую он так долго прятал.
И я знаю: сейчас прозвучит то, после чего назад дороги не будет.
Глава 48
Борис
Мысли предательски путаются.
Мне непросто, но дело не только в физической слабости.
Проклятое тело подвело меня второй раз за последнее время, и это становится уже каким-то знамением.
Главное, мне не просто признать свои ошибки.
Катастрофические. Чудовищные. Неисправимые…
Трудно, когда стоишь на пороге седьмого десятка прожитых лет говорить «я был неправ» даже самому близкому из людей.
Сейчас меня просто пробивает пот от мысли какую боль я доставил Наде.
И теперь только она одна способна дать мне очищение.
– Присядь, Надюша. Присядь, пожалуйста, – и легонько хлопаю ладонью по постели рядом.
Надя смотрит на меня пристально.
В ее глазах – тревога, боль и усталость.
Морщинки лучиками разбегаются по коже.
А еще совсем недавно они появлялись от ее смеха.
Я все испортил. Я во всем виноват.
Она выглядит замечательно, так, словно, ни годы, ни жизненные удары над ней не властны.
Отводит глаза, и из меня будто выдергивают вилку электрического провода – как из робота.
Я мгновенно лишаюсь жизненно важной подпитки.
Одно ее присутствие делает больше, чем все эти пищащие аппараты и капельницы.
Она оглядывает палату и делает шаг в сторону.
Берет стул и придвигает к постели – не садится рядом.
Не хочет быть ТАК близко ко мне.
Что ж, справедливо, и я ее понимаю.
Надежда садится, аккуратно расправив платье, и я не могу не засмотреться на нее – стройная, прямая, выглядит как королева…
– Мы с Костей знаем друг друга давным-давно – с первого класса. Оттуда же и наша дружба, – мне приходится говорить медленно, часто прерываясь, чтобы хапнуть воздух посиневшими губами.
Надя кивает головой, но не торопит и не перебивает.
Я благодарен за это уважение, которое она вовсе не обязана оказывать мне.
– Ты помнишь, какая у нас была юность – не всегда сытая, но живая и веселая, правда?
Надя пристально смотрит на меня, словно пытается понять к чему я вообще веду этот странный разговор.
– Я старался заработать денег, ведь… ведь это мое предназначение, как мужчины – обеспечить свою семью… У нас рождались дети, удачи перемежались с неудачами… словом, мы жили…
Сердце бьет в груди с каким-то болезненным надрывом, и меня бесит, мое ослабшее тело.
Оно предало меня в самый трудный момент жизни.
Одно дело преодолевать трудности на пути к чему-то, и совсем другое – справиться с предательством и опустошением, когда ты, казалось бы, достиг всех вершин.
Дыхание вырывается с противным свистом. Я комкаю пальцами больничную простынь.
– Воды? – неожиданно спрашивает она.
Как всегда раньше меня предугадывает мои желания.
Когда-то, еще недавно, и я обладал такой способностью по отношению к ней.
Киваю и добавляю едва слышно:
– Пожалуйста.
Надя поднимается и наливает половинку пластикового стаканчика.
Потом подходит ближе и не спрашивая ничего, помогает приподняться и поит меня.
– Костя был рядом. Большую часть пути мы прошли вместе – бок о бок, ты ведь помнишь это?
И не дожидаясь ответа, я продолжаю торопливо:
– Год за годом. Рубль за рублем. Миллион за миллионом… Он был мне как брат… ближе брата.
Откашливаюсь.
Аппараты рядом начинают противно позвякивать, и Надежда успокаивающе поднимает ладонь.
– Борис, ты…
Упрямо качаю головой, мол, не перебивай меня, нет.
– Я не знаю, как тебе объяснить лучше, что значит мужская дружба, Надя, чтобы ты поняла… Это не посиделки с бутылочкой пива и не треп на барбекю. Не рыбалка, не праздная охота, когда животных убивают ради развлечения… хотя и это у нас было…
Я пытаюсь привстать немного, но сил не хватает даже на такое простое движение.
Собственное бессилие вызывает только острый приступ ярости, и аппараты услужливо отзываются учащенным треском.
– Мужская дружба – это смертельно рисковать, прикрывая собой товарища… соратника, понимаешь? Возвращаться с добычей и вновь идти на риск… И так – изо дня в день. Так – каждый день. И я сейчас говорю это не ради красивого словца: вспомни девяностые, двухтысячные… да и сейчас рисков и голодных шакалов хватает – они просто изменились. Немного перекрасились и все.
Перевожу дух – такие длинные спичи для меня больше непозволительная роскошь. Надеюсь, только пока.
– Мир, Надюша, не меняется. Человечество застыло на том же уровне развития, что и десять, двадцать тысяч лет назад – клюнь ближнего и насри на нижнего, – слабо улыбаюсь.
На Надином лице не дрожит ни один мускул – она продолжает внимательно слушать.
– Такой дорогой – дорогой мужчин, мы и шли с Костей. Плечом к плечу. Позади меня, как опора была ты с детьми.
Я потратил почти все силы, но главного так и не сказал.
– Только поэтому… именно поэтому когда меня стали терзать сомнения я пошел к нему… а не к тебе.
Она вздрагивает словно от удара током, и я не прощу себя за это никогда. Пока буду жив, буду помнить это ощущение.
Развожу слабо руками:
– Я не мог пойти к тебе, потому что мои сомнения возникли из-за нашей с тобой жизни: семьи, брака… перспектив. Я делился с ним сокровенными страхами: мне хотелось вновь почувствовать яркий вкус жизни, как в молодости… убедиться, что я способен привлекать и добиваться классных женщин…
В висках стучит, а легкие словно наполнены жидким пламенем. Каждый вздох дается болью и трудом.
– Моя вина – в трусости, Надя. Я стал сомневаться в своем выборе и решениях. Начал думать, оглядываясь на прожитую жизнь – верный ли я сделал выбор и могу ли я… – тут мне приходится замолчать на мгновение, чтобы подобрать слова. – Могу ли я попробовать еще раз, понимаешь?
Она сидит, как статуя, высеченная из мрамора.
Просто смотрит.
Словно и непроницаемые шторы опустила на глаза – совершенно не понимаю ее мыслей.
– Теперь я понимаю: мои сомнения он складывал в копилочку – вдруг пригодиться в будущем. Поддерживал, посмеивался, говорил, мол, мне твоих проблем не понять – мне доступны любые женщины… А потом мы с ним из «моря бизнеса» вырулили в океан – возникла эта возможность. А это просто громадные деньги и власть, Надя. А где замешаны такие деньги, там вопросы совести отходят на второй план… И каждый сам решает, где его предел. Мой оказался не таким как у Кости, и наши мнения все чаще стали расходиться...
На меня накатывает дурнота, и я замолкаю.
– Но, причем тут все это? – Надя впервые что-то говорит. – Борис, я все равно не понимаю: ваши разногласия с Костей, бизнес… да, ты жаловался ему на…
Она на мгновение замолкает, подбирая формулировку:
–…на свой кризис…
Как и всегда – тактична и добра. Не добивает меня, хотя и имеет полное моральное право.
–…но как это связано с… с… со Снежаной?
Пот крупными каплями выступает на лбу, но я хочу быть честен до конца.
Хочу, чтобы она поняла и услышала это от меня.
– В тот вечер мы подписали договор о сотрудничестве и поехали в ресторан. Костя всегда организовывал развлечение для наших партнеров и гостей, и этот вечер не стал исключением. Только на этот раз среди приглашенных женщин он припас одну и для меня.
Надежда вжимается в спинку кресла, и я вижу, как пальцы стискивают подлокотники.
– Когда я говорил тебе, что ничего не было – я не врал, Надь. Но именно в тот вечер сомнения меня почти победили, и я был…
Черт, как же трудно произнести это.
–…был… был готов сделать последний шаг и изменить.
Кровь отступает от ее щек. Она вдруг словно уменьшается и иссыхает.
