Все это так диссонирует с моим внутренним мироощущением, что, порой, кажется будто, я все еще сплю…
Выскакиваю из такси, даже не поблагодарив водителя и бегу по ступеням крыльца.
Бахилы, маски – все уже отработанные действия.
Я бегу по больничному коридору, будто за мной гонятся.
Ноги сами несут меня вперед
Сердце колотится так, что кажется, его слышно сквозь ребра.
Почему я так тороплюсь? – мелькает мысль, но ответа нет.
Только это странное, лихорадочное возбуждение, будто если я замешкаюсь хоть на секунду – все рухнет.
Больничный воздух пропитан запахом антисептика, лекарств и чего-то неуловимо тяжелого – будто здесь даже кислород смешан со страхом.
Где-то далеко слышны шаги, голоса, гул тележек с лекарствами, и бряканье пузырьков… но все это сливается в один непрерывный шум, как подводное течение.
Лифт поднимается мучительно медленно.
Я сжимаю сумку, будто в ней что-то важное.
Стала здесь как своя, с горькой усмешкой думаю я.
Прошло совсем немного времени с первого смс, но кажется, что я уже мечусь в этом круговороте годы…
Скверное ощущение, от которого я просто обязана избавиться.
Яркой вспышкой ко мне приходит понимание – так жить я не хочу.
Каким бы ни был исход нашей встречи сейчас, я не хочу этой грязной возни и подковерных игр в своей жизни.
Ни в одном ее проявлении – от семейной жизни, до бизнеса…
Дверь кардиоотделения распахивается, и меня встречает доктор Семенова – та самая, что звонила.
Ее лицо строгое, но усталое, как у всех, кто слишком долго работает в этом месте.
– Послушайте, я разрешила вам посещение, но с одним условием, – говорит она тихо, но твердо, – никаких волнений, никаких стрессов. Ему сейчас это категорически противопоказано.
Я слабо улыбаюсь – разве это возможно?
Врач читает мои мысли по глазам и вздыхает.
В ее взгляде я вижу – вы уж постарайтесь и киваю.
Она проводит меня к палате.
Приоткрываю дверь и замираю на пороге.
Словно дежавю.
Я уже видела это: белые стены, мерцание мониторов, тихий звук капельницы…
Но ощущение растворяется, едва успев возникнуть.
Потому что Борис – не тот, каким был.
Он лежит, чуть приподнявшись на подушке, и выглядит… разрушенным.
Как старый дуб, который годами стоял нерушимо, а потом рухнул от первого же сильного ветра – потому что внутри его уже сожрали черви.
Лицо серое, осунувшееся… слабое.
Глаза, запавшие, в обрамлении черных теней.
Он приподнимается на звук и даже это движение пропитано слабостью.
– Надя?
Глава 47
Надежда
Тишина.
Только монотонный писк аппарата нарушает ее, отсчитывая слабые удары его сердца.
Я стою у кровати, сжимая сумку так, что пальцы немеют.
Борис лежит, почти не двигаясь – только грудь едва приподнимается в такт дыханию.
Он бледный, как эти больничные стены, губы сухие, потрескавшиеся.
Глаза запали, и в них больше нет того привычного огня – только усталость.
Глубокая, бездонная усталость.
Первая мысль о том, как сильно он изменился, но… это не совсем так.
Нет, он не изменился. Просто рухнул.
Я делаю шаг ближе.
Внутри меня нарастает словно затишье перед бурей: я все еще страшно обижена за его подлое оскорбление и, в тоже время, я отчетливо ощущаю любовь.
Как это глупо ни звучит.
Но такую любовь не вытравить так просто, не вырвать с корнем – она слишком глубоко во мне.
Проросла в каждое нервное окончание.
Она так глубоко во мне, что я – и есть эта любовь.
К нему, к детям – к своей семье.
Сейчас, у постели сломленного недугом мужа, я это понимаю так отчетливо, как никогда.
– Надя... – его голос тихий, хриплый, будто ржавый гвоздь по стеклу.
Он пытается приподняться, но я машинально протягиваю руку – не надо.
– Лежи.
Он замирает, потом медленно опускается обратно на подушку.
Смотрит на меня. Долго.
Без злости, без привычной упертости.
Без гордыни, которая стала незримой стеной между нами
Просто смотрит.
– Ты все же приехала...
Я молчу.
Что я могу сказать? Что приехала несмотря на измену? Несмотря на боль, которые ты причинил мне?
Любые слова кажутся лишними… Ненужными. Фальшивыми.
Не надо.
– Я не думал, что ты... – он обрывает себя, кашляет. Пальцы сжимают край одеяла. – Спасибо.
– За что? – голос звучит резче, чем я хотела.
Он закрывает глаза на секунду, будто собирается с силами.
– За то, что была рядом. Когда меня везли... я не все помню, но твой голос слышал. И когда... в машине... ты держала мою руку.
Я сжимаю зубы.
"Нет, не надо этого".
Не надо вспоминать, как я, вся в панике, вцепилась в него, умоляла не умирать, хотя еще вчера хотела была развестись.
– Это ничего не значит, – говорю я тихо.
– Я знаю.
Он не оправдывается.
Не бросается в объяснения.
Просто смотрит, и в этом взгляде – что-то новое.
Что-то, чего я не видела в нем уже давно.
– Борис... – начинаю я, но сама не знаю, что хочу сказать.
Но он вдруг сжимает бледные губы и медленно выдыхает.
Кажется, на сегодня достаточно и мне лучше уйти – ему нужен покой и восстановление.
Впереди – еще сражения…
– Я пойду. Отдыхай…
Но он жестом останавливает меня, и чуть прикрывает глаза.
Я не произношу ни слова – вижу, что Борис собирается с силами и хочет что-то мне рассказать.
Мне видно и понятно это сразу же – все-таки я люблю этого человека более трех десятков лет…
Вернее, любила, ведь в чувствах сейчас не могу разобраться даже я сама.
Тишина снова сгущается между нами, но теперь она другая – напряженная, густая, будто заряженная током.
Борис медленно поднимает руку, проводит ладонью по лицу, словно стирая с себя остатки слабости.
Его пальцы дрожат, но взгляд становится четче, тверже.
– Демидов приезжал ко мне, – говорит он наконец. – Вчера…
Голос все еще хриплый, но уже без той беспомощности.
– Приступ… это из-за того разговора.
Я киваю.
– Я догадывалась.
Он делает жест – подожди, дай договорить.
Его дыхание стало чуть чаще, глубже, будто он набирает воздух перед прыжком в ледяную воду.
– Он хочет выжить меня из бизнеса. Оставить не у дел.
Опять кивок с моей стороны. И это тоже мне уже известно.
Но Борис вдруг качает головой, и в его глазах появляется что-то новое – стыд.
– Надя… во всем этом виноват не Демидов.
Я замираю.
Кровь приливает к лицу, а в висках начинает быстро-быстро стучать пульс.
– Что?
– Виноват я.
Хриплое дыхание дает передышку нам обоим.
Я переступаю, словно опора уходит у меня из-под ног.
Ничего не понимаю.
Я чувствую, как по спине пробегают мурашки – холодные, противные.
– О чем ты говоришь, Борь? – мой голос звучит резко, хрипло, почти грубо.
Он закрывает глаза, сжимает кулаки, потом снова открывает их и смотрит на меня.
Взгляд прямой, без попытки увернуться.
– Сегодня утром, когда пришел в себя… я понял. Во всех наших бедах виноват я. И самое страшное… – голос его срывается, – что из-за меня тебе было больно. Что я подверг опасности нашу семью.
Во рту мгновенно становится сухо.
Я чувствую, как что-то тяжелое и горячее подкатывает к горлу.
– Ты несешь какую-то чушь… – пробормотала я, но сама не верю своим словам.
Нужно просто заполнить чем-то паузу.
Сама лихорадочно пытаюсь осмыслить его слова.
Я, наверное, была готова ко многому, но только не к этому болезненному слабому признанию в собственной неправоте.
Он качает головой.
– Сейчас я все объясню. А потом… ты решишь, что делать дальше.
– Что решить?
– Любое твое решение… я приму.
