Официантка для Босса (СИ) - Зима Никки

Но Ирина смотрит на меня с таким пониманием и одновременно с такой уверенностью, что моя собственная вера даёт трещину.

— Бабушка не знала, — тихо говорит она. — Я тебе говорю, там была неразбериха, паника. Все думали, что вторая девочка... — она заглатывает слово «погибла», — вместе с мамой.

Я знала, что мама погибла во время моих родов, но никогда не знала при каких обстоятельствах.

— О том, что родились близнецы, знали только врачи. Которые ушли вместе с мамой. Тогда не было ни УЗИ, ни эхографии.

Она снова копается в своей папке и достаёт оттуда несколько фото.

Потом она показывает мне увеличенные фотографии — наши уши. И правда, одинаковая, странная форма мочки. И фото родинки у неё на шее, чуть ниже линии волос.

У меня точно такая же, в том же месте. Я всегда думала, что это просто уникальная родинка. Оказывается, не такая уж и уникальная.

В голове шум, будто я нахожусь в центре урагана. Всё, что я знала о себе, о своей семье, о своём прошлом, рушится в одно мгновение.

Я не одна. У меня есть сестра. Та самая Инстахамка, с которой я чуть не схватилась тогда в подъезде.

Ирония судьбы, да? Наверное, где-то там, на небесах, кто-то сейчас улыбается.

Я вскакиваю с места и бросаюсь её обнимать.

Следующая прода будет опубликована в течении часа сейчас 19–10

Глава 40 Если бы не вот это вот всё

Ирина отвечает на объятия, я чувствую что-то родное, очень тёплое, чего никогда не испытывала. Мне кажется, она тоже.

Ирина грустно улыбается. В её глазах — не торжество, а какая-то бесконечная, щемящая грусть.

— Бабушка просто не знала, что нас двое.

— Она не знала, я не знала. Прости её и меня, — шепчу я, — она всю жизнь не знала, что оставила тебя там.

Ирина кивает, и по её щеке катится слеза. Она её смахивает с таким видом, будто стыдится этой слабости.

— Да. Не знала, так получилось. Всё нормально, тебе не за что винить себя.

— Как ты жила всё это время?

Я смотрю на Ирину, на её идеальный, но уже поплывший макияж, дорогую одежду и вдруг понимаю, что под этой маской успешной инфлюенсерши скрывается девочка, которую когда-то потеряли в роддоме.

Девочка, которая всю жизнь искала свою семью. И нашла. Нашла меня. Такую колючую, недоверчивую и совсем не готовую к такой новости.

— Боже, — выдыхаю я. — Бабушка... она бы так расстроилась, если бы узнала.

— И она не виновата, — быстро говорит Ирина. — Никто не виноват. Так сложилось. Судьба, что поделаешь.

Но в её голосе слышны затаённая боль и годы одиночества. И я понимаю, что нам с ней предстоит очень долгий и сложный разговор.

— Зато теперь мы вместе!

На её лице появляется улыбка.

— На самом деле, у меня всё сложилось не так уж и плохо.

— Может, присядем? — Волков галантно подвигает стул сначала мне, потом Ирине. Наливает минералки.

Ирина делает глоток воды, её руки всё ещё слегка дрожат. Она рассказывает дальше, и её история обрастает новыми, поразительными деталями.

— Меня удочерили врачи, — начинает она, и в её голосе слышна смесь благодарности и грусти. — Семья Шкет. Они не могли иметь детей и как раз дежурили в ту ночь в соседнем корпусе. Когда началась эвакуация, одна из медсестёр, видя, что за мной никто не приходит, просто... отдала меня им. В панике все думали, что я сирота.

Я слушаю, затаив дыхание. Никита молча пододвигает ко мне стул, и я опускаюсь на него, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Они были хорошими людьми, — продолжает Ирина, и её взгляд становится отстранённым, будто она смотрит в прошлое, — честно пытались найти моих родных.

Ирина рассказывает, что приёмные обращались в милицию, давали объявления. Но после пожара все документы сгорели, бирка с запястья слетела, а в хаосе эвакуации никто толком не мог вспомнить, что и как было. Они ждали, надеялись... А потом просто... привязались к ней и удочерили.

Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу то же смятение, что чувствую сама.

— Я росла в любви и заботе. У меня было счастливое детство. Но всегда... всегда чувствовала, что я не совсем на своём месте. Как будто я пазл, который вроде бы подошёл к картинке, но оттенок немного не тот. Что у меня есть другая семья.

Я киваю, понимая её лучше, чем могу выразить словами. Сколько раз я сама чувствовала то же самое — будто я не совсем в своей тарелке, будто чего-то не хватает.

— А твои... приёмные родители? — осторожно спрашиваю я.

— Они погибли в автокатастрофе, когда мне было восемнадцать, — тихо говорит Ирина. — После этого я осталась совсем одна. Наверное, именно тогда и бросилась с головой в блогерство. Чтобы заполнить пустоту.

В её словах такая бездна одиночества, что мне хочется приласкать её. И мне самой нужна ласка и понимание.

Слишком много информации, слишком сильные эмоции. Мы сидим молча, и тишина между нами наполняется новым смыслом — мы больше не чужие, но ещё не знаем, как быть сёстрами.

Пока Ирина рассказывает свою историю, в моей голове всплывают обрывки воспоминаний, на которые я никогда не обращала внимания. Картинки, которые казались просто детскими фантазиями.

— Я... я тоже была не одна, — медленно начинаю я, и оба взгляда — Ирины и Никиты — устремляются на меня. — У меня была воображаемая сестра. В детстве. Я звала её Рина.

Ирина замирает, её глаза расширяются.

— Рина? — переспрашивает она шёпотом.

— Да, — киваю я, и по телу бегут мурашки. — Я разговаривала с ней, делилась секретами. Говорила, что мы с ней сёстры. Бабушка думала, что это из-за того, что я одна росла, что мне не хватает компании. А я... я помнила само ощущение, что ты есть.

Я закрываю глаза, пытаясь воскресить в памяти те дни.

— Я даже... помню, как я ей дарила игрушки. У меня своих почти не было. И однажды…

Я смотрю на Ирину и улыбаюсь:

— Я так сильно захотела ей сделать подарок на день рождения, что отобрала самую красивую куклу у соседской девочки. И просто подарила воображаемой Рине. Ясное дело, преступление было раскрыто. Когда меня поставили в угол, я объяснила, что это для моей сестры Рины. Все решили, что я фантазёрка.

Ирина медленно качает головой, и по её щекам текут слёзы, но она даже не пытается их смахнуть.

— Мне кажется, что я такое видела в детстве во сне, — тихо говорит она, — мою воображаемую подругу звали Лина. Я рассказывала ей всё, что со мной происходит. Даже когда стала взрослой, в особенно трудные моменты я мысленно с ней советовалась.

Мы смотрим друг на друга, и между нами проносится целая буря невысказанных эмоций.

Все эти годы мы были связаны невидимой нитью.

Две половинки одного целого, которые интуитивно чувствовали друг друга, даже не зная, что они существуют на самом деле.

— Надо же, — выдыхает Никита, нарушая молчание. — А я-то думал, что самое сложное в жизни — это удержать финансовые показатели, не дать конкурентам обойти тебя. Оказывается, бывает так, что самое сложное — это найти потерявшегося близкого человека.

Его слова возвращают нас в реальность, и я не могу сдержать улыбки. Да, это определённо сложнее любого бизнеса. И важнее.

Тишина в зале на секунду становится густой, насыщенной.

Мы с Ириной смотрим друг на друга, и кажется, будто мы видим самих себя в зеркале, но не точное отражение, а другую версию себя.

Ту, которая могла бы вырасти в других обстоятельствах.

— Знаешь, что самое странное? — говорю я, и голос мой звучит немного охрипшим от сдерживаемых эмоций. — Я всегда была вспыльчивой. Бабушка говорила: «Алинка, ты как спичка — вспыхиваешь от одной искры».

Ирина вдруг смеётся, но смех её прерывается лёгкой икотой от слёз.

— Боже, — выдыхает она. — А мне мои приёмные родители всегда говорили: «Ирочка, тебя только тронь — сразу загоришься». Я всегда думала, что это я такая невоспитанная.

Мы переглядываемся, и между нами пробегает искра полного, абсолютного понимания. Это не просто внешнее сходство. Мы одинаковые внутри.