На кухонном столе — её чашка. Та самая, с отколотым краем, которую я хотел выбросить, когда Настя случайно зацепила её и та надкололась. Но Настя попросила этого не делать, и я послушал.
Рядом на подоконнике — кошка, свернувшаяся клубком. Серая, нахальная, с её характером. Чёртова идея с животным оказалась гениальной. Насте пришлось приходить каждый день, чтобы кормить её.
Она всё это время была здесь. Пока я рвал себя на ринге, она ходила по этим комнатам. Пела. Молчала. Плакала. Откуда я знаю? Потому что по всей квартире стоят камеры. Они были установлены ещё до меня. Я не стал их убирать. И впервые в жизни я обрадовался им. Потому что видеть её эту неделю казалось лучшим лекарством в мире.
Где-то внутри всё сжимается.
Я не сразу понял, когда это превратилось в зависимость. Она заходила сюда, как в чужой дом, но двигалась так, будто место всё равно знало её. Сбрасывала куртку на тот же крючок, тихо разговаривала с кошкой, иногда смеялась. И я, чёрт возьми, ловил себя на том, что улыбаюсь в ответ.
А потом она плакала — и я выключал экран. Не выдерживал. В груди рвалось сердце. Щемило так, что казалось, разорвётся на мелкие куски. Потому что я — причина её слёз. Мои сомнения разрушили НАС.
И её. И меня.
Я прошёлся по гостиной. Везде остался её невидимый след. Мой дом перестал быть моим. Он теперь дышит Настей.
Руки ноют, швы тянут, но боль — приятная. Настоящая. В отличие от той, что внутри. Смешно, но я боялся возвращаться именно из-за этого — из-за запаха, тишины и пустоты, которые носят её имя.
Я не знаю, что скажу, когда увижу её снова. Не уверен, что смогу вообще что-то сказать. Знаю, что слова о любви её не тронут. Но я не знаю, как вообще можно вымолить прощение у неё.
Душ не охлаждал мои мысли. Наоборот, разжигал. Сколько раз я видел, как она выходила отсюда голая? Сколько раз представлял, что дотрагиваюсь до её нежной кожи? Целую. Ласкаю.
Эти мысли сводили с ума. Но я их не прогонял. Наоборот, питался. Наполнялся и любил... ещё сильнее. Ещё одержимее. Как я вообще жил эти годы без неё?
Я не понимаю, почему она хочет поехать на эту чёртову помолвку. Я вообще ничего не понимаю. Но знаю, что мы должны быть там. Потому что слышал её разговор с Алёной по телефону.
— Да, Алёна, я уверена. С ним или без него, но я должна быть там.
Я не понимал, почему именно она должна быть там, но решил, что одну её я не оставлю. Однажды я уже оплошал, доверив другу самое ценное, что было у меня. Больше такой ошибки я не допущу.
И вот мы стоим в зале, заполненном самыми разными людьми. Большая часть этих людей — преступники. Мафиози, как все говорят. Я, конечно, и раньше это знал, но мне было всё равно. Дружба с Даней была особенной. Какой-то острой по ощущениям, но близкой духовно.
По крайней мере, мне казалось, что мы понимаем друг друга слишком хорошо. Я не признавал его чёрную сторону, а зря. Надо было понять, что из-за предательства Полины он сильно изменился. Точнее — не так. Она сделала его другим. Мягким. А потом вставила в сердце нож, вырезала и ушла вместе с ним, оставив там пустую дыру. И я должен был понять это. Должен был заметить, что он стал бесчувственным. Но я упустил этот момент. И тогда он нанёс свой удар, который сбил меня с ног и лишил возможности думать.
— Мне уже никто не поможет, — отвечает Полина и убегает.
Я в шоке. Я готов был увидеть кого угодно тут, но не девушку, которая два с половиной года назад убила Даниила своим предательством, а потом сама сгорела.
И пусть она не признает, но я уверен что это Полина Ракушкина, пусть сменила прическу и цвет волос. Вопрос в другом, что она тут делает. После стольких лет явиться на помолвку Ахмата, это даже не дурость, это самоубийство. Потому что если Даня её увидит — ей не жить.
А потом я слышу крик своей жены, и прихожу в себя. Быстрым шагом я подхожу к ним, но Алёна не даёт мне вмешиваться. А их разговор…
— А чем ты меня ещё напугаешь? Пистолетом? Я уже была в аду, Даниил, и, поверь, ты не производишь впечатления человека, который захочет меня отправить туда ещё раз. Потому что ты тоже в нём был. Тогда, когда засовывал эти деньги в руки. Ты был в аду. Жаль, что от своей боли ты хотел избавиться через скромную девушку. А когда не вышло... ты соврал её парню, что она продажная шлюха, которая с тобой переспала за деньги.
Бах.
Выстрел.
Прямое попадание в сердце.
Но и это ещё не конец. Потому что это только заряд влетел. Всего через минуту он разорвётся.
— Настя, что это всё означает? — зачем-то спрашиваю я. Наверное, я ещё храню надежду на то, что я ошибся. Что два года назад я не беспочвенно ранил любимую девушку. Что все слова Даниила были правдой. Потому что если это не так... я убью его!
— Это означает, что я никогда не спала с Даниилом. Он обманул тебя, — я не успел понять, как звук её слов врезался мне в грудь, — и происходит детонация. Всё нутро разрывается.
В тот же миг всё вокруг стало размыто: люди, свет, бокалы — как будто я смотрел сквозь грязное стекло. В ушах звенело, в голове — пустота, и единственная мысль, яркая, чёткая как лезвие: я ошибся.
Я видел, как в её лице отражалось облегчение — и одновременно обида, в которой я был виноват. Кажется, воздух в зале вырвался из меня вместе с криком.
Всё, что я не хотел слышать, вдруг стало истиной: я поверил лжи; я сам унизил её и оставил с той ложью носить крест.
Я — тот, кто убил её спокойствие.
Я — тот, кто позволил чужим словам стать приговором.
Первой реакцией была жара в груди, плотный ком, который не отпускал. Затем пришла пустота — совершенно реальная и страшная: как я жил два года с этим сомнением внутри? Как мог я так ошибаться, не спросив, не поверив ей? Где я был, когда она плакала?
И вдруг эта пустота переросла в ярость — не ту плоскую, проходящую, а злую, глубокую, животную. Я видел перед собой Даниила как символ всего — предательства, лжи, удара в спину. Он стоял там со своей знакомой самодовольной улыбкой, и я понял, что если он сейчас уйдёт отсюда живым, я не смогу с этим жить дальше.
Я не думал и не планировал. Действовал на звериных инстинктах. Я сжал кулак и сделал один шаг — затем ещё. Вокруг меня зазвенело: крики, чей-то голос «Не надо!», но это было как выход звука из далёкого рупора. Моя рука ударила. Первый раз резко, но несущественно — и он только отшатнулся, как будто ожидал повтора, как будто это была репетиция. Я не дал ему времени прийти в себя. Но Даня и не пытался давать сдачу, он принимал заслужено удар.
Потом всё случилось в бешеном порыве. Мои удары шли сами собой, один за другим, без мысли о технике, без расчёта — только жажда выбить из него то, что он в меня вбил: лицемерие, ложь, предательство.
Люди вокруг вскрикивали, кто-то кричал имена. Прозвучал выстрел. Скорее всего — предупреждающий. Потому что боль я не почувствовал. По крайней мере физическую.
Алёна пыталась вцепиться в мою руку, кто-то тыкал в плечо, но я думал только о том, как его лицо меняется от каждого удара — и никакого облегчения всё равно не приходило. Была лишь холодная уверенность в том, что если он перестанет дышать — я готов последовать за ним, лишь бы это хоть как-то загладило мою вину.
Гром оттащил меня от Даниила и направил на меня пистолет. Я никогда ему не нравился, в принципе, как и он мне. В мафии правила просты: за всё платить нужно кровью.
Я чувствовал, как сердце бьётся в горле, как голова раскалывается, как слёзы — или пот — текут по лицу. Я смотрел вниз: Даниил, с разбитым лицом, пытается подняться, а я — стою над ним, и никакого торжества; только пустота и страх — не за себя, а за то, что Настя может теперь пострадать.
Алёна кричала мне, хватала за пиджак, тащила в сторону, но я ещё пару секунд стоял, смотрел на него — и ничего не чувствовал, кроме одного: мне нужно исправлять всё, но я не знал как.
Какими словами? Кровью и кулаками ничего не вернуть. Но удар был нанесён, и назад дороги нет.
