Я стоял, обессиленный, и впервые за долгое время понял, что никакая победа на ринге не сравнима с тем чувством, когда ты понимаешь — ты убил человеку жизнь, пусть не физически, но сделал ему то, что не вернётся. И на этом фоне все медали, все титулы — пустой звук.
— Нам нужно уходить, — словно издалека я слышу голос Алёны. — Давай же, приходи в себя.
— Он никуда не уйдёт, — сообщает ей Гром.
— Заткнись, — поворачивается к нему Алёна. — Или думаешь, направил на девушку пистолет и теперь героем стал?
— Свали, прокажённая, а иначе следом за ним пойдёшь на дно реки, рыбок подкармливать.
— Ух ты, какой смелый. А ты только с пистолетом в руках можешь угрожать девушке?
Я перевожу взгляд на Грома. Он в ахере. Уверен, ни одна девушка в мире не решилась бы на такое — при всех бросить ему вызов. Алёна смелая, подумал я в этот момент. А через секунду понял — нет, просто глупая. Потому что как только Гром прячет пистолет за своей спиной, Алёна вытягивает руку с газовым баллончиком и нажимает на спуск.
Твою ж мать.
— Сука, — кричит Гром, — Тебе пизда прокажённая.
— Бежим, — хватает она меня за руку, и мы реально начинаем бежать.
— А Настя где? — на ходу спрашиваю я.
— Она уехала сразу. И нам пора.
Как только мы садимся в машину, я давлю на газ. Сбежать нам удалось, но надолго ли?!
И пока моя нога вжимается в педаль, память рвёт меня изнутри: я вижу тот день, её слёзы, наши ссоры, мои пустые обвинения.
Я впервые увидел своё предательство в зеркале чужих глаз — и почувствовал, как отказывают ноги. И вся жизнь рушилась. Не по кирпичику, а одним махом. Я понял одно: никакие удары, никакая расплата за этого ублюдка не вернут Насте утраченное доверие. И это — самая страшная расплата из всех.
Потом наступила чёткая, холодная мысль, как нож: я должен защитить её. Не кулаками и не угрозами, а всем, что есть: своим именем, теми связями, своей репутацией. Я знал, что не могу отмыть свою вину — никто не позволит этого — но могу начать действовать, чтобы дальше сделать так, чтобы ей было безопасно. Чтобы никто не смел обидеть её снова. Потому что я — причина её слёз, и я должен заплатить за это не только кровью, но и жизнью, если потребуется.
Мне нужно думать о её безопасности. Но больше всего — я боялся, что она меня никогда не простит. Мы должны были начать строить заново то, что я разрушил.
Но как?
Глава 46. Назар
Мотор гудел ровно, но в ушах этот звук раздражал, будто кто-то сверлил изнутри. Я ещё полностью не осознал, что произошло сейчас и что произошло два года назад.
Точнее, не так.
Я знаю, что я сделал два года назад. Просто не могу понять, что и зачем сделал Даня?!
Я ведь его как брата уважал. Когда Полина "погибла", он чуть с ума не сошёл. Да, правда, до этого мчался убивать её сам. Но застал только пламя, в котором горела она. Получается, я протянул ему руку помощи, а он мне — нож в сердце. Оправдать его действия добрыми намерениями у меня не получается.
Алёна сидела рядом, руки скрестила, взгляд в окно — острый, холодный. Она молчала. И это молчание било сильнее любого крика. Я знаю, что она меня ненавидит. Девчонка прямолинейная и не скрывает истинных своих чувств. Да и я теперь понимаю её — есть за что меня ненавидеть.
На улице мелькали фонари, и каждый отблеск падал на её лицо — то делая его мягче, то снова жёстче.
Я не знал, куда еду. Просто ждал, что она скажет хоть слово. Хоть одно.
— Высади меня, — наконец произносит тихо, но с металлом. — На первой встречной остановке.
Я автоматически торможу. Машина плавно останавливается у обочины. В груди тяжело, как будто бетон заливает лёгкие. Алёна — мой единственный шанс.
Она уже тянется к дверце, но я, не думая, жму на центральный замок. Одно мгновение — и двери заблокированы.
— Назар, ты что творишь? — поворачивается ко мне, глаза сверкают.
— Прошу, — говорю спокойно, хотя внутри всё рвётся. — Просто помоги. Скажи, где она, — стараюсь говорить мягко, не требуя.
— С ума сошёл? — Алёна хмыкает, сжимает сумку. Её скулы напрягаются, и я даже слышу, как скрипят зубы. — Думаешь, я после всего хоть слово тебе скажу? Ты, Назар, не имеешь на это права.
— Имею, — шепчу, опуская голову. — Или хотя бы пытаюсь снова его заслужить.
— Заслужить? — почти смеётся, но в её голосе нет веселья. — После того, что ты сделал с ней? Ты даже не представляешь, через что она прошла, пока ты там продолжал жить свою счастливую жизнь. Она собирала себя по кускам, Демченко! И если бы ты хоть на грамм её любил, ты бы не посмел просить о помощи.
— Я знаю, — перебиваю хрипло, срываясь. — Я знаю, что мудак. Не спорю. Не отрицаю. Козёл. Да как угодно меня назови, но это не изменит уже прошлого. Я стратил, так сильно...
Я — тот, кто сам себе всё разрушил. Собственными руками, словами, сомнениями.
Два года назад я взял и уничтожил то, что было единственным настоящим в моей жизни.
Я убил не только её доверие — я убил её любовь.
Алёна отводит взгляд, но я продолжаю:
— Я не прошу прощения. Оно мне не поможет. Я просто хочу её найти. Хочу хотя бы попытаться объяснить. Не оправдаться — объяснить. Потому что я не переставал любить её. Ни дня. Ни грёбаной минуты. — Делаю маленькую паузу, потому что дышать трудно. Ошибки свои признавать трудно. — Ты думаешь, я не помню, как она дышит, когда злится? Как поджимает губы, когда сдерживается? Да я, чёрт возьми, всю боль в ней вижу, потому что сам её туда вложил. Но если есть хоть маленький шанс... хоть крошечный... Я не могу его упустить. Понимаешь?
Наступает гробовая тишина.
Алёна не двигается, только смотрит в окно. Её профиль освещает свет фонаря, и я вижу, как она закрывает глаза, глубоко вдыхает.
— Ты знаешь, что я ненавижу тебя, да? — произносит тихо.
— Знаю, — отвечаю.
— И всё равно просишь?
— Всё равно прошу.
— Почему я?
— Потому что ты — единственная, кто всегда была рядом с ней. Кто знает, где она, когда прячется. Потому что я видел, как ты защищала её там, в ресторане. Ты не побоялась ни людей Ахматова, ни его охраны, ни чёртового скандала. Ты стояла перед ними, готовая всех порвать ради Насти. Я видел. И если ты смогла ради неё — то, может, сможешь и ради нас. Хотя бы один раз.
Она молчит. Минуту. Две.
А потом медленно оборачивается. Глаза — уже без злости. В них усталость. И капля жалости. Маленькая, но всё-таки есть. И это даёт мне надежду.
— Ты прав, — выдыхает. — Я защищала её. Потому что она заслуживает счастья. А ты... — делает паузу. — Ты не заслуживаешь второго шанса, Назар. Но это моё мнение, а не её. Поэтому она должна услышать правду от тебя.
Она открывает сумку, роется в телефоне, смотрит на экран. Пальцы дрожат.
— Она сняла квартиру прямо в центре. Вот адрес. Но слушай внимательно: у тебя будет один шанс. Один, Назар. Если облажаешься — даже я не прощу. И подбери правильные слова. Она не та, кто верит обещаниям. Ты должен быть очень убедительным.
Я киваю, хотя сам ещё не представляю, какие именно слова буду говорить. Есть ли вообще такие слова. Не говорю «спасибо». Не говорю ничего. Потому что любые слова сейчас — лишние. Я просто отпускаю замок.
— Можешь идти, — тихо говорю.
Она открывает дверь, уже выходя, оборачивается.
— Назар, — произносит почти шёпотом. — Не пытайся быть героем. Просто будь честным. Ей этого будет достачно.
Дверь захлопывается, и тишина падает в салон. Я сижу пару секунд, смотрю вперёд, а потом медленно выдыхаю.
Руки на руле дрожат. Сердце колотится, будто снова на ринге. Я включаю фары. Если Алёна не обманула, то через каких-то двадцать минут я буду у неё.
Если это правда — значит, там моя последняя попытка всё вернуть. И, чёрт возьми, я поеду. Даже если она выгонит, ударит, проклянёт — я должен сказать всё.
Иначе не смогу больше смотреть на себя в зеркало.
