Логика пропадает, так и не успев родиться.
А я подхватываю мою нелогичную, непоследовательную, самую разрушительную в этой реальности женщину на руки, сажаю на себя и снова целую.
Теперь уже не утопая в ней, а умирая просто.
Потому что плевать мне на логичность, на «фактор внезапности», на все остальные объективные и субъективные причины. На все плевать.
Я ощущаю невероятное освобождение, словно до этого по земле ходил, а теперь лечу, едва оттолкнувшись носками ступней от земли. И она со мной летит.
Она — мои крылья.
Мы не доходим до кровати, я просто не могу этого сделать, мне надо выше взлететь. И надо, чтоб она меня поддержала.
На столе она, в своем варварском халате, смотрится экзотическим блюдом, огненным, невероятно сладким, но с острой перечной нотой, только оттеняющей вызывающую сладость десерта.
И мне надо ее попробовать. Хочу дико.
И даже халат этот не буду снимать.
Перечная нота для сладости…
Горячая, влажная, дрожит. Самый вкусный десерт в мире! Самый изысканный. Пробую, щедро, жадно, и Алена вскрикивает и выгибается в моих руках. Красиво. Идеально.
Рывком тяну ее к себе и провожу пальцем, которым собрал эту вызывающую сладость, по губам. Погружаю в полуоткрытый рот. И получаю настолько острое и яркое удовольствие от этого зрелища, от закатывающихся в кайфе глаз, что еще чуть-чуть, и не поймаю ее, мою нерешаемую Задачу!
А я хочу ее поймать!
И догнать!
Сажаю на стол, тяну к себе, и врываюсь в нее, не щадя, не сбавляя скорости! Она кричит, стискивает меня ногами так крепко, что не понять, кто из нас ведет в этой игре!
— Боже, — шепчет она, яростно кусая меня в шею и даря еще один пикантный перечный вкус нашему сексу, — боже… Ненавижу тебя! Ненавижу!
Это тоже нелогично. Совершенно.
Но я целую ее, с наслаждением улавливая тонкие ноты ее вкуса языком, двигаюсь сильно, жестко, держу крепко, и заставляю улетететь. Со мной вместе. Одновременно.
А как же иначе?
Она ведь — мои крылья.
Пусть это нелогично.
Но я уже принял как теорему нелогичность этого мира.
И теперь буду ее доказывать.
С помощью моей Задачи.
Глава 47. Физическое насилие
— Есть хочешь? — я все еще моргаю, пытаясь убрать радужные круги перед глазами после феерического оргазма, а этот… холодный истукан словно и те трудился! И не кончал! Стоит надо мной, опять полностью одетый, что смотрится реально особенно нагло, учитывая, что на мне-то халат он порвал в стратегически важных местах, смотрит на меня, как сейчас кажется, насмешливо. И предлагает еду!
— Так… — я сажусь на столе, пытаюсь стянуть полы халатика, потом решаю, что это — не первостепенная задача.
А вот по морде ему дать — первостепенная!
Пощечина получается звонкой.
— Как ты мог?
Вторая — еще звонче.
— Гад!
Третья не удается, потому что Джокер перехватывает меня за запястье. И за второе тоже. И держит. Спокойно пережидая мой эмоциональный всплеск.
— Пусти! — я извиваюсь, пытаюсь пнуть его, но он становится так, что мои ноги оказываются по обе стороны от его бедер. Опять! Опять!
Трусов на мне нет, конечно же.
И все внизу — еще сжимается, еще трепещет от только что пережитого кайфа. А еще я чувствую, что тело Джокера… Нет, не Джокера, не Джокера! Сказочника! Гребанного Сказочника! Оно отзывается.
Опять.
Вполне внушительный бугор, сейчас упрятанный за мягкий трикотаж спортивных штанов, упирается мне в промежность, Сказочник второй рукой, свободной от удерживания меня, придвигает к себе, обняв за поясницу.
И лицо его близко-близко… Дышит мне в губы.
И его губы — влажные.
Хочется облизать.
Боже… Я — шлюшка.
Никакого самоуважения… Боже…
— Не могу этого сделать, Задача моя, — шепчет он, и внезапно я понимаю, что его глаза… Они совсем не пустые и холодные, как мне казалось раньше, при наших случайных встречах в универе. И не мрачные огненные омуты, как мне представлялось, когда он был в одной из своих многочисленных масок.
Они — живые. И в них — пожар. От которого горячо мне. Так горячо, боже…
— Пусти… — я тоже уже шепчу, понимая, что не смогу ему противостоять. Что-то есть между нами, поистине дьявольское. Или… Или наоборот. Чудесное. Что-то, чего я не могу осознать пока что. И никогда не могла, кстати.
Потому и шатало меня из стороны в сторону…
Но…
Ему об этом знать не надо!
Он плохо поступил со мной, подло! Столько времени прикидывался маньяком-дегенератом! А сам!!! Маньяк! Дегенерат!
— Не могу, — он ловит мой шепот, словно пьет его, облизывается, как довольный кот, — я выполнил твои условия, Алена. Все. Ты меня впустила на свою территорию. Ты заговорила со мной. Первая.
— Это нельзя назвать разговором!
Сказочник хмурится едва заметно.
— Разговор — это форма общения между двумя и более людьми, процесс вербальной коммуникации…
— О боже! Замолчи! Я не о том говорю!
Я дергаюсь снова, потому что, чем больше я вот так сижу, со скованными его ладонью запястьями и раздвинутыми пошло ногами, тем больше теряю позиции и связность мыслей.
— А о чем? — Сказочник в искреннем недоумении, — ты меня впустила?
Это вопрос?
Киваю.
— Ты со мной первая заговорила.
— Нет!
— Да. Ты сказала, цитирую: «Ты… Это ты…»
— Ох, да замолчи же! Я не это имела в виду!
— Не важно. — Он держит запястья мягко, но сильно. И ведет второй рукой по груди, задерживаясь в самых чувствительных местах. Это диверсия! Дергаюсь, желая высказаться против такого вероломства, но опытные пальцы прихватывают сосок… И все мои высказывания вылетают из головы. — Важно то, что выполнен договор. И теперь я могу с тобой нормально… коммуницировать…
Это слово он произносит так, что я понимаю: скоро начну возбуждаться на вот такую задротскую речь. Скажет он, например, слово «мол-лекула», а я и кончу… Ужас…
— Пусти, — во мне остается еще чуть-чуть уважения к себе. Или это пластинку заело. Потому что он делает такое, очень однозначное движение бедрами… И, ах… А выражение лица — спокойное. Безэмоциональное. Маска. Какого хрена меня это заводит-то? Извращение какое-то… Или я настолько привыкла видеть его в маске, что теперь его истинное лицо тоже так воспринимается?
— А ты не будешь больше пытаться применить физическое насилие ко мне?
Охренел.
Это кто к кому тут насилие применяет! Физическое!
— Буду! — Ну, а что? Всегда надо правду говорить.
— Тогда зачем мне тебя отпускать?
— Чтоб я снова могла применить к тебе физическое насилие!
— А тебе хочется? — Чуть подумав, крайне серьезно спрашивает он.
— Безумно!
Снова подумав, он кивает.
И… Отпускает меня.
Правда, не отходит, а, наоборот, кладет руки по обе стороны от моих бедер, на столешницу и тянется вперед, заставляя меня чуть отклоняться и затем опереться на локти. Халат разъезжается вовсе уж непотребно, хотя и сама ситуация — на редкость непотребная, так что неправильность халата — это меньшее из зол.
— Ты можешь применять ко мне физическое насилие, если хочешь, — серьезно говорит он.
Можно, значит…
И вот после такого разрешения мне как-то уже и не хочется этого делать!
Буквально минуту назад я была готова этого гада исцарапать и побить, а сейчас… Боже, какие у него глаза. Сейчас, без маски, я их так ясно вижу… Светлые. Серые. Красивые.
И губы… Такие губы… И вообще…
Как я раньше не замечала, насколько он красивый?
И девчонки, главное, в универе, тоже его страшным считали…
Где их глаза-то были?
Он — охрененный!
— Хорошо, — я принимаю решение и окончательно ложусь на столешницу, — я запомню, что ты мне дал разрешение.
— А сейчас… — он упирается локтями в столешницу возле моей головы. Тяжесть его тела — приятна. И долгожданна. Боже, я скучала же… Скучала… — Сейчас чего ты хочешь?
