Мера преданности - Яррос Ребекка

— Десембер, неужели ты не понимаешь? Я заботился о тебе не из чувства долга — я делал это вопреки всему, чем был обязан твоему отцу. Думаешь, почему я держался в стороне все эти месяцы? Почему не стучал в дверь в два часа ночи, когда меня убивало, что нас разделяет лишь тонкая стена? Вот главная жертва, которую я принес, чтобы отплатить твоему отцу, — отошел в сторону. Знаю, что ты не хочешь связывать свою судьбу с военным. Что я не тот, кто тебе нужен, хотя твой отец и считал иначе. Но также знаю, что никто в целом мире не будет любить тебя, как я, и мне очень жаль, что одной моей любви оказалось недостаточно.

Я погладила Джоша по щеке, запоминая текстуру его кожи, покрытой однодневной щетиной. Кончик большого пальца коснулся его губ — единственное, что я себе позволила.

— Дело не в любви, Джош. Мне страшно, и неважно, как сильно я люблю тебя и как отчаянно хочу быть с тобой. Я не могу жить в ожидании, что однажды военные позвонят в мою дверь. Я никогда больше не открою эту дверь. Потеряв папу, я чуть не лишилась рассудка и выстояла лишь благодаря тебе. Если потеряю тебя, я этого просто не вынесу, это уничтожит мою душу, я стану мертвым человеком с бьющимся сердцем. — Моя нижняя губа задрожала, и я снова утонула в глазах Джоша — темных глубинах с золотыми крапинками. Такие глаза были только у него. — Ты удивительный человек. Никогда не говори, что недостоин меня, — достоин, и уж точно заслуживаешь больше, чем это. — Я указала на дверь, за которой его ждали Труляля и Траляля. — Ты лучше их всех. Мой страх не делает тебя менее совершенным. Я просто пытаюсь уберечь себя. Ты… Боже, ради тебя я на все готова, но…

— Ты все еще любишь меня.

— Всем сердцем. Даже слово «любовь» неспособно передать глубину моих чувств. Несколько месяцев и стуки в стену не смогут этого изменить.

— Стуки в стену?

Я вспыхнула от смущения — наверное, щеки стали одного цвета с волосами.

— В ту ночь, когда ты выиграл чемпионат…

Он растерянно на меня смотрел.

— Твоя кровать ходила ходуном. Я слышала все через стену.

Глаза Джоша округлились, и ему хватило наглости улыбнуться своей неотразимой улыбкой.

— В ту ночь меня не было дома. После матча мне хотелось лишь одного — быть с тобой, а это было невозможно, поэтому я сел в машину и десять часов ехал до маминого дома. Это был не я. Ты единственная, кто побывал в моей постели. И я лучше сожгу ее, чем приведу кого-то другого. Я даже не прикасался к другим девушкам с тех пор, как мы были вместе. Совершенство не заменишь.

Пропала тяжесть, лежавшая на сердце с той самой ночи. Я улыбнулась и ответила Джошу его же словами:

— Ты все еще любишь меня.

— Каждый миг, что дышу. Даже если тебя не будет рядом, я буду любить тебя всю жизнь, Десембер Ховард. Ты можешь считать себя слабой, но ты — самая сильная женщина, которую я знал. — Он запустил руку мне в волосы, стянутые узлом на макушке, и приблизил мои губы к своим…

Я отпрянула, пока рассудок еще был при мне.

— Не могу. Любить тебя так просто, а когда ты ко мне прикасаешься, я готова в тебе раствориться. Но я не могу стать женщиной, которая тебе нужна.

Его глаза расширились, в них блеснуло отчаяние, и он крепче вцепился в мою руку.

— Десембер, ты значишь для меня намного больше, чем карьера и камуфляжная форма. Я должен отслужить четыре года, и этого уже не изменить, но после я уволюсь. Всего четыре года, и я к тебе вернусь.

Боже, да! Беспечная девчонка во мне жаждала ухватиться за эту возможность и согласиться быть с ним. Четыре года ожидания — это ничто, особенно если речь о Джоше. Но я понимала, что ему будет мало этих четырех лет.

— Не хочу быть ответственной за то, что ты упустишь свой шанс, Джош. Ты сказал, что нацелен на военную карьеру, и я не стану тебе мешать.

Его глаза наполнились слезами, и одна слезинка скатилась по щеке. Я чуть не утратила решимость.

— Разве такая сильная любовь не может все преодолеть? Почему от нее столько страданий?

Я вытерла слезу с его щеки, хотя сама еле сдерживала рыдания.

— Может, такая сильная и идеальная любовь и не должна длиться вечно? Может, нам суждено было вспыхнуть и сгореть? Эта вспышка осветила наши дальнейшие пути, но вечно поддерживать столь яркий огонь невозможно.

Джош приложил мою ладонь к своему сердцу, туда, где от татуировки исходили языки пламени.

— Я буду носить его с собой, Эмбер. Буду хранить тебя… — Он постучал моей ладонью по груди. — Здесь. Всегда. Это ты, лед и пламя. Такой я запомню тебя, Десембер. — Джош судорожно вздохнул. — Придешь в следующий четверг? На мое посвящение в офицеры.

Я покачала головой:

— В четверг возвращается папин взвод. Я обещала маме, что поеду их встречать.

Он кивнул, в печальном изгибе его губ и потухших глазах читалось разочарование:

— Наверное, так будет лучше. В субботу я уезжаю в тренировочный лагерь для офицеров. Не будем затягивать прощание. Но почему у меня такое чувство, будто меня разрывает пополам?

— Потому что я чувствую то же самое. — Я улыбнулась, призвав на помощь все свое самообладание, и поняла, что должна уйти, что, если останусь всего на миг, не выдержу и потом поплачусь за эту слабость. — Наверное, если соединить нас, получится целый человек.

Он вцепился мне в волосы почти до боли. Меня терзало отчаянное, жгучее желание быть рядом с ним и остаться здесь навсегда. Но если я сейчас так по нему терзалась, что будет через три года? А через семь? А в день, когда военные придут и скажут, что его больше нет? Это меня убьет. Нет. Если уйду сейчас, я буду жить, пусть и вполсилы. Найду другую любовь, даже если та будет меньше этой на девяносто процентов.

— Зато мы испытали это. Большинство людей проживают жизнь, не встретив настоящую любовь, а мы встретили. Я никогда не пожалею, что любила тебя, Джошуа Уокер. Ты — мой самый драгоценный дар.

Я соскользнула с его колен, наклонилась и поцеловала татуированную грудь в том месте, где пламя встречалось со льдом. Поспешно отпрянула, но было слишком поздно: часть моей души так и осталась там, в этой татуировке, прямо рядом с его сердцем.

Я знала, что никогда не забуду Джоша Уокера.

Глава двадцать шестая

Приветственный центр в Форт-Карсон для солдат, вернувшихся из зоны боевых действий, мог бы осветить весь мир — столько радости излучали находившиеся там семьи. Воздух пропитался предвкушением. Дети, сияя прекрасными улыбками, размахивали американскими флагами. Так выглядело счастье.

Я еще никогда не была на церемонии возвращения. Мама всегда ездила одна, потому что ей хотелось побыть с отцом наедине. Мы ждали дома, пекли ужасно несъедобное печенье, но папа все съедал и утверждал, что ничего вкуснее в жизни не пробовал. Это была наша традиция.

Я заерзала на своем месте на трибуне и одернула задравшееся платье. Уже весь зад отсидела на деревянной скамейке. Я теребила застежку на сумке, помня, что внутри, и зная, что пришло время открыть конверт. То есть почти пришло.

Маленькая девочка — ей, наверное, едва исполнился годик — неуклюже поднималась по ступенькам за руку с мамой. Они сели двумя рядами ниже. Малышка была в красно-бело-синей пачке и с таким же бантом на голове. Мать поправила дочке блузку и затопала ногой. Она нервничала.

Это чувство было мне знакомо. Я знала, каково это — ждать и предвкушать, что скоро все снова станет как раньше. Как только их папа ступит за порог, они перестанут жить вполсилы — и наконец смогут дышать полной грудью… Хотя я приехала сюда совсем по другому поводу, я улыбнулась и порадовалась за эту женщину.

Мама оглядела трибуны, нашла меня и стала подниматься. На ней было простое зеленое платье-футляр. Стильная и полная достоинства, как всегда.

Она улыбнулась, села возле меня и похлопала меня по колену:

— Видела Сэм. Ты прекрасно выглядишь, Эмбер.