Мера преданности - Яррос Ребекка

— Спасибо, мам.

Мы обе наблюдали за радостным предвкушением собравшихся, вслушивались в шум и впитывали счастливую атмосферу. Оставалось пять минут.

— Ты готова? — В ее глазах мелькнула тревога.

Я кивнула и, не сумев сдержаться, выпалила:

— Мам, прости, что я на тебя злилась. Это я зря. Если бы Джош… если бы он… я бы не пережила, не говоря уже о том, чтобы вести себя как обычно, а ведь он мне даже не муж. Вы с папой были женаты двадцать лет. Прости. Мне жаль, что ты его потеряла.

Она обняла меня за плечи и опустила голову мне на макушку.

— Ты имела право злиться. Если хочешь знать, я только благодаря тебе и держалась. Тебе, Эйприл и Гасу. Если бы не вы, мне было бы незачем жить. Но ради вас стоило вернуться к жизни.

— Я очень люблю его, мама. Я не знаю, как пережить разлуку.

— Так не разлучайтесь! — Она отстранилась и взяла меня за подбородок. — Если любишь его, не отпускай. Любовь — драгоценный дар, Эмбер, не каждому он дается. Твои чувства к Джошу… возможно, ты никогда не испытаешь ничего подобного. Сможешь жить, зная, что упустила такую любовь?

— Но я не могу просто ждать его гибели. Не могу. — Я покачала головой и поджала губы, сражаясь с натиском чувств. — Не могу жить и бояться конца, не зная, когда он придет.

— Никто не знает, когда придет конец. — Ее пальцы слегка дрожали — совсем чуть-чуть, но я это заметила. — Почему, по-твоему, я попросила тебя приехать сегодня на церемонию?

Я пожала плечами, оглядела собравшихся, которые ждали своих близких и считали последние минуты до встречи с ними.

— Чтобы я могла перевернуть страницу?

Мама рассмеялась:

— Нет, нет, конечно. Дело в том, Эмбер, что ты видела жизнь жены военного только с плохой стороны. Расставания, переезды, разлуки. Ты держала меня за руку, пока отец был на войне, заботилась о брате и сестре, когда мне не хватало сил. Видела сложенные флаги, смотрела, как опускается в могилу гроб отца. Но ты никогда не была свидетелем радости, которой все наполнено, когда военные возвращаются домой. Ты должна понять, почему все это не напрасно.

— Я никогда этого не пойму, мам.

Она хитро улыбнулась, готовясь через минуту сказать: «Вот видишь, мама была права».

В тот самый миг ожили динамики: время пришло. Семьи солдат встали и зашумели, и это было похоже на овации во время хоккейных матчей Джоша, но более проникновенные.

Мы с мамой встали и обняли друг друга за талию. Мы были островком скорби в океане безудержной радости, но даже мы постепенно поддались ликованию.

Распахнулись двери, в зал зашли солдаты, и толпа взорвалась восторженными криками. Героев приветствовали как рок-звезд, в голосах родственников слышалось облегчение. К глазам подступили слезы, но плакать хотелось не от горя, а от потребности выпустить чувства, которые я больше не могла сдерживать: грусть оттого, что это не наш праздник. Счастье за малышку на соседнем ряду, которая хлопала в ладоши. Благодарность за то, что папины сослуживцы и друзья вернулись домой живыми. Папа мечтал об этом. Больше всего на свете он мечтал вернуться живым.

Построившись, солдаты оставили в первом ряду два свободных места.

— О них не забыли, — вздохнула мама с улыбкой.

Я уставилась на одно из свободных мест и представила там папу — стойкого солдата с прямой спиной.

Генерал произнес речь — судя по часам, она длилась всего тридцать секунд, но мне показалось, что намного дольше. Он объявил:

— Вольно!

Люди сорвались с трибун, как после последнего тачдауна на Суперкубке. Лавина любви сошла и поглотила ряды солдат, задушив в объятиях и осыпав поцелуями.

Никогда в жизни я не видела ничего прекраснее.

Мама крепче обняла меня за талию и притянула к себе.

— Вот что ты должна была увидеть. Я любила твоего отца и ни разу об этом не пожалела. Будь у меня возможность вернуться в прошлое, я бы снова выбрала ту же судьбу, и вы, дети, тут ни при чем. Даже если бы у нас не было детей, годы, проведенные с ним, стоят всей боли. — Она обвела рукой счастливые воссоединившиеся семьи. — Именно такие моменты запоминаются больше всего. Провожать любимого больно, но ничто не сравнится с радостью от его возвращения. Только так можно ощутить благодарность за то, что имеешь, и осознать, как драгоценна жизнь. — Мама повернулась ко мне и взяла в ладони мое лицо, так похожее на свое собственное. — Не принимай любовь как должное, дочка.

— Джун! — крикнула снизу мама Сэм. На ней была камуфляжная форма.

— Сандра! — отозвалась мама, еще раз сжала мою руку и спустилась по ступенькам.

Я осталась на трибунах одна, а внизу люди обнимались и фотографировались.

Сэм помахала мне, но подниматься не стала: видимо, поняла, что я хочу побыть наедине с собой. Она хорошо чувствовала такие вещи.

Я подтянула к себе сумку, открыла замочек и достала потрепанный конверт со своим именем. Бережно разорвала и извлекла один-единственный листок бумаги, вырванный из обычной тетради и исписанный знакомым папиным почерком.

Да, больше всего на свете папа мечтал оказаться здесь, и я наконец ощутила готовность прочесть то, что он хотел мне сказать.

У меня задрожали руки, но я все же сложила письмо и убрала в конверт. Взглянула на счастливые семьи, улыбающиеся лица, смеющихся детей.

В этом зале витала любовь. О такой любви снимали фильмы и слагали легенды. Ей заканчивались все сказки и великие романтические истории.

Великих любовных историй не существовало бы без великой любви.

Кто обнимет Джоша, когда он вернется с войны? Кто поцелует его на прощание, кто подарит ему причину ждать возвращения? Кого он закружит в объятиях и благодарно прижмет к сердцу?

Меня.

Я принадлежала ему, а он — мне. Надоело бояться!

Я спустилась по трибунам, взглянула на часы: 10:45. Черт.

— Сэм! — Я чуть в нее не врезалась.

— Полегче, где пожар? — рассмеялась она. — Ты оценила этих солдатиков, подружка? Они давно не видели девчонок. Спорим, я запросто…

— Сэм! — Я прервала ее и схватила за плечи. — Через пятнадцать минут мне надо быть на севере города. Подвезешь?