Успеть, успеть, успеть!
— Алло?
— Альбина, помоги, я…
— Сука!
Телефон вырывают.
Не Вечная, другая, та, которая меня к ней привела.
И тут же я получаю удар по голове.
Но сейчас у меня уже есть силы ответить, поэтому я резко встаю и отталкиваю эту гадину.
Она орет, опять пытается напасть, но я хватаю чайник.
— Тут кипяток, хочешь быть такой же красивой, как я?
— Эй! Сюда! У нас бунт на корабле! — усмехаясь, орет она, и в каптерку залетают другие из числа надсмотрщиков. И Вечная с ними.
Смотрит тяжелым взглядом, в котором я почему-то читаю упрек.
Она не просто так телефон оставила?
А я, дура, упустила шанс?
— В карцер ее. В холодильник, — спокойно говорит Вечная.
— Вы меня не тронете! И дадите позвонить адвокату. Меня сюда отправили незаконно.
— Думаешь, тебя одну? Наивная ты, Белоснежка Вера…
— Дайте мне связаться с адвокатом!
— Это вряд ли…
— У меня кипяток, я…
Удар ноги, от кого, я даже не успеваю сообразить, чайник летит на пол, а я…
Меня скручивают, пару раз получаю по почкам — больше вырываться не хочется.
Но хочется мстить.
Отомстить всем, кто делает это сейчас со мной.
И тому, кто виноват в том, что я здесь.
Однозначно. Мой муж получит сполна.
Сделаю всё, чтобы он… чтобы он сел!
И не в рехаб!
На нары!
И за попытку закрыть меня тут — незаконное удержание.
И… за всё остальное тоже.
Николай думал, что я не в курсе его махинаций?
Он проворачивал их, когда папа был жив, и я тогда уже ему говорила, что это незаконно, что можно получить срок.
Но Николаша смеялся, мол, ты же не сдашь меня, милая.
Милая бы не сдала.
А та, которую предали и продали — очень даже.
В карцере холодно и темно.
И сесть можно только на пол.
— Дайте хоть табуретку, сволочи.
— Не заслужила, Белоснежка. Хочешь сесть — садись на пол.
Угу, и остаться без придатков… заморозить себе всё нахрен.
Впрочем, через пару часов мне уже плевать — стоять больше не могу, даже к стене прислонившись.
Сворачиваюсь калачиком.
Пол ледяной. Стараюсь хоть как-то согреть себя дыханием.
Получается хреново.
Дрожу.
Холод пробирает, кажется, до костей.
Мне становится страшно.
Реально страшно — я как в фильм ужасов попала.
Представляю, что меня тут оставили, забыли. И я просто замерзаю насмерть.
Руки стынут, ноги стынут.
Больно. Живот сводит — это явно мочевой или почки.
Господи, даже если я выйду отсюда живой, буду ли я здорова? Кажется, придется пройти нехилую такую реабилитацию.
Хочется плакать. Но почему-то думаю, что если заплачу, будет еще хуже.
Держусь.
Вспоминаю первые дни в клинике после того, как я обгорела.
Меня уже перевели в Москву.
По лицам врачей я понимала, что всё не так хорошо.
Всё было ужасно.
Так больно, дико больно. И я плакала. Беззвучно. Просто текли слезы. Мне кололи обезболивающее, но аккуратно, видимо, боялись привыкания.
Оно не снимало всю боль.
Я постоянно ее чувствовала.
Всё время.
Каждую гребаную минуту.
Я помню, что по отделению ходил молодой ординатор, кажется, еще даже студент, практикант — тогда я не знала, как это правильно называется. Такой долговязый, смешной. Громогласный.
Он как-то всех ободрял. К каждому подходил, что-то говорил.
Я лежала в одноместной палате, но видела его через стекло.
Однажды он зашел ко мне.
Посмотрел. Улыбнулся.
— Больно?
Я кивнула. Слезы катились.
— А ты не плачь. Когда плачешь — еще больнее. Ты улыбайся. Улыбайся, у тебя такая улыбка красивая. И смейся — когда страшно надо смеяться. Ты знаешь, что смех убивает страх?
Я осторожно покачала головой. Я не знала. Это казалось… казалось бредом.
— Ну вот, теперь знаешь. Попробуй. А я… я скажу сестре, чтобы еще немного обезболила. Хочешь, приду, поиграем в слова?
Я кивнула.
Он пришел. Мы поиграли, но недолго, мне было сложно говорить. Потом он стал рассказывать. Разные истории. Веселые.
Особенно меня насмешила та, в которой девчонка парня из меда отшила, спросила, едят ли они лягушек и крыс после того, как проделают с ними все опыты.
— Едите? — спросила я.
Практикант засмеялся, сделал большие глаза, а потом подмигнул.
И мы засмеялись.
Мне стало легче.
Правда.
Я старалась улыбаться, и боль отступала.
Я запомнила, как звали этого доктора. Товий. Смешное такое имя.
Сейчас я тоже стараюсь улыбаться.
Только вот сил, чтобы посмеяться над своими страхами, нет.
Только слабая надежда на то, что я всё-таки успела дозвониться Альбине и она меня услышала.
А если нет?
Снаружи доносится какой-то шум, голоса, крики.
Что происходит?
В карцере одно зарешеченное окно, но оно выходит не на улицу, нет, оно выходит в коридор подвала. Смотреть туда нет смысла.
Шевелиться нет смысла.
Пока я не слышу то, что заставляет меня реально замереть от ужаса.
— Пожар!
— Дядя, вы не видели кота?
— Рыжего!
— Он потерялся!
Два маленьких урагана налетают на меня в загородном отеле, куда я приехал с женой по делам бизнеса и заодно отметить Новый год.
Мальчик и девочка. Светленькие. Озорные.
Кого-то они мне напоминают...
— Не видел никакого кота.
Хмурюсь. Странно это, что такие маленькиие дети без присмотра. Мне должно быть плевать, но я почему-то спрашиваю:
— А вы почему одни по отелю бегаете? Где ваши родители?
Мальчик грустно вздыхает:
— Мама занята, а папы нету...
— Папа... он нас бросил, — жалобно говорит девочка.
— Так, пойдемте искать вашу маму.
Что за черт? Почему я так переживаю за чужих детей?
И за кота. И за то, что у них нет папы, а мама оставила одних...
— Ника! Ник! Вы куда ушли?
Я слышу знакомый голос, и сердце сбоит.
Это она. Моя бывшая. Злата.
Когда-то работала на меня, а теперь у нее двое детей, у которых… нет папы.
— Гордей?!
— Ты ничего не хочешь мне объяснить, Злата?
Глава 8
Пожар…
Я не хочу пожар.
Пожалуйста, господи, только не это!
Пожар…
В моей жизни уже был пожар.
И не один.
Два…
Два пожара.
В одном горело мое тело, в другом — мое сердце.
Этот пожар звали — Роман Зверев.
Красавец «старлей» с наглой ухмылкой. Его взгляд раздевал. Заставлял дрожать. Заставлял чувствовать себя живой и… красивой.
Может, потому, что он называл меня «красивая»?
Нет, не громко. Не открыто.
Тогда, когда мы впервые увиделись, когда он принес отцу какие-то документы, он просто смотрел.
Причем сделал это нагло.
Не стесняясь отца.
Папа тогда даже слегка обалдел от наглости молодого офицера.
— Лейтенант Зверев.
— Слушаю, товарищ генерал.
— Слюни подбери.
— Есть, слюни подобрать, товарищ генерал, только…
— Что?
— Не подбираются, товарищ генерал.
— Что?
Я прыснула в кулак, посмотрела на «старлея», он подмигнул.
— Зверев, давно на «губе» не отдыхал.
— Товарищ генерал, за такую красавицу можно и на «губу».
— Черт… Зверев! Вера! Выйди, Вера, от греха…
О, да… Он был как грех! Мне было девятнадцать. Простительно же в девятнадцать думать про парня — красив как грех, да?
Простительно, особенно мне, которая все знания черпала из любовных романов и кино. Не целовалась ни разу по-настоящему.
Потому что лишь бы с кем не хотелось.
А того самого, с кем бы хотелось… такого не было.
Где-то ходил мой «тот самый», я в это верила. Но, видимо, далеко ходил.
А тут девицы в универе заладили про девственность.
И я разозлилась.
На них.
На себя.
Да что я, не могу, что ли… не могу найти парня, который решит эту проблему?
А тут Зверев.
