Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Вокруг Амины не так много людей, кто может её так сильно расстроить. Это точно не моя семья. Какими бы сдержанными и внешне холодными они ни были, им и в голову не придёт лезть в наши с ней отношения, если только мы сами не попросим помочь. А мы не просили. И вряд ли попросим. Остаётся только один человек, который любит сваливаться на голову как снег летом, без спроса, без предупреждения, нагло и беспардонно. Ратмир. Этот человек всегда будит во мне то тёмное, что я так тщательно держу в узде и жёстко контролирую. Нет на свете больше ни одного человека, который одним своим именем доводит меня до такого состояния, когда хочется крушить стены.

— Эрен… — голос Амины заставляет посмотреть на неё. Она приподнимается на локте, смотрит на меня своими красными, опухшими глазами, и в них столько боли, что мне физически становится трудно дышать.

Я внимательно смотрю на жену, пытаясь прочитать её мысли, но она закрыта для меня сейчас, как никогда.

— Что между нами? — спрашивает она тихо, почти шёпотом.

— В смысле? — не совсем понимаю, к чему она клонит, куда ведёт этот разговор, откуда вообще такие вопросы.

— Ты любишь меня?

Я открываю рот, чтобы сказать… что? Что я чувствую? Я никогда не делал этого раньше. Ни перед кем. Слова застревают где-то в горле, потому что для них нет места в моём словаре — я всегда показывал, а не говорил. Есть только действия. Только поступки. Только она, спящая в моих руках каждую ночь. Только её дыхание на моей груди. Разве этого мало? Разве нужно произносить вслух то, что и так очевидно?

Моё молчание длится всего несколько секунд, но для Амины, кажется, проходит вечность. Она смотрит на меня, ждёт, и с каждой секундой надежда в её глазах гаснет, сменяясь чем-то другим — пониманием, принятием, отчаянием. Она кивает сама себе, будто получила подтверждение тому, что и так знала, и медленно, как сломанная кукла, опускается обратно на подушку, пряча лицо. Прячется. От меня. От правды, которую себе придумала.

Я смотрю на неё, и внутри всё переворачивается. Она не так поняла. Она решила, что молчание — это ответ. Что если я не сказал, значит, не люблю. Что все эти месяцы, вся близость, все эти утра, когда она просыпалась в моих руках, — ничего не значат.

— Амина, — говорю тихо, но она не реагирует, только сильнее зарывается в подушку, будто пытается спрятаться от всего мира.

Я протягиваю руку, касаюсь её плеча, она вздрагивает, будто от удара током, и отодвигается. Маленькое движение, почти незаметное, но для меня как пощёчина. Она отодвигается, и это движение обжигает сильнее, чем любой удар. Я чувствую, как между нами снова вырастает стена, та самая, которую я так долго сам лично возводил между нами, а потом сам рушил своими руками, своей близостью, своим терпением. И сейчас я не знаю, как её снова пробить.

— Посмотри на меня.

Молчит.

— Амина.

Никакой реакции.

Я понимаю, что слова сейчас бессильны. Что она не услышит, не поверит, не примет, потому что уже решила за меня, что я чувствую, а что нет. И это бесит. Потому что я не умею говорить красиво. Не умею признаваться в любви. Не умею быть тем, кого она, возможно, хочет видеть. Умею четко выносить приговор по фактам. Я умею только делать. Только быть рядом. Только держать так крепко, чтобы никто не отнял. И если этого мало — значит, я не знаю, что делать дальше.

47 глава

— Я сделала ей укол, она теперь проспит до утра, — Рания присаживается на стул рядом с Эмиром, поправляя идеально сидящий на ней домашний костюм. Перед братом стоят чашки с остывшим чаем. — Где она умудрилась так заболеть? Утром выглядела вполне здоровой, — усмехается, видимо вспоминая шейный платок и всё, что за ним скрывалось. В её голосе сквозит лёгкая ирония, но глаза остаются серьёзными — она понимает, что дело не в простуде.

— Спасибо, — благодарю за заботу коротко, сухо, сам в это время задумчиво хожу взад-вперёд по кухне, вымеряя шагами расстояние от стола до окна и обратно. Лихорадочно прокручивают варианты, один страшнее другого, но все они сводятся к одному — источник боли должен быть устранён. Чувствую, как за каждым моим движением следит Эмир — его взгляд тяжёлый, вопросительный, требующий ответов. Он знает меня слишком хорошо, чтобы поверить в моё спокойствие.

— Я пойду, — ретируется невестка, поняв, что лишняя, что назревает разговор, в котором ей не место. Киваю, даже не оборачиваясь, и вновь принимаюсь нахаживать шаги, пока её шаги не затихают в коридоре.

— Что тебя беспокоит? — интересуется Эмир, как только мы остаёмся одни. Голос ровный, но в нём уже слышны нотки того самого братского чутья, которое всегда включается, когда я на грани. Он не спрашивает о том, что случилось — он спрашивает о том, что я собираюсь с этим делать.

Замираю. Медленно поворачиваюсь к кухонному островку, за которым он сидит. Смотрю на него в упор, давая ему увидеть то, что обычно скрыто за семью печатями — твёрдую, незыблемую решимость.

— Мне нужно каким-то образом стереть человека с земли, — говорю спокойно, будто обсуждаю погоду или планы на выходные. Внутри при этом прокручиваются варианты: от банального разговора «по душам» до радикальных мер. Разговор не поможет — Ратмир не тот человек, который понимает слова. Запугивание даст временный эффект, а потом всё повторится. Остаётся только одно — сделать так, чтобы он больше никогда не смог причинить боль. — Но убийство обычно рано или поздно могут раскрыть, поэтому я размышляю над вариантом навсегда заткнуть человека так, чтобы он не мог говорить никакими способами.

— Я надеюсь, ты так мрачно шутишь, — Эмир отодвигает чашку, подаётся вперёд, и я вижу, как меняется его лицо. Он всматривается в меня, пытается понять, насколько я серьёзен, насколько далеко готов зайти.

Я молчу. Просто задумчиво рассматриваю его, давая возможность прочитать ответ в моих глазах. И судя по тому, как он укоризненно качает головой, ему не нравится то, что он видит в моём выражении лица. Совсем не нравится. Но он понимает — я не отступлю.

— Эрен… — в его голосе предостережение, смешанное с беспокойством.

— Сегодня по каким улицам проходит профилактика работы камер наблюдения? — перебиваю его, потому что не нуждаюсь в нотациях. Мне нужна информация. Мне нужно знать, где город сегодня слеп, где можно пройти незамеченным.

Он смотрит на меня долгую, тяжёлую минуту. В его глазах борьба — между желанием остановить и пониманием, что это бесполезно. Между страхом за меня и знанием, что я уже принял решение. Потом вздыхает. Тяжело, обречённо.

— Я так понимаю, тебя не переубедить…

— Я сделаю всё чисто, — усмехаюсь уголком рта, но брат не поддерживает моё мрачное веселье.

Он берёт телефон, кому-то быстро пишет, пальцы движутся уверенно, без лишних движений. Эмир не задаёт вопросов, не требует подробностей — он просто помогает. Потому что знает: если не поможет, я пойду один и, возможно, допущу ошибку. А так у меня будет информация, которая сделает всё чисто.

Через несколько минут мой телефон вибрирует — он пересылает мне сообщение. Список улиц, где сегодня камеры не работают. Профилактика. Технические работы. Идеальное прикрытие.

— Попроси тетушку Розу прийти ко мне через час присмотреть за Аминой, — хлопаю брата по плечу, уже не глядя на него, и ретируюсь в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.

В голове чёткий план. Никто не заставит меня изменить его. Потому что я не хочу постоянно жить в напряжении, не хочу каждую секунду ждать, когда одна мразь снова выползет из своей норы и начнёт подрывать фундамент моего брака. Подрывать то единственное, что мне дороже всего.

Поднимаюсь в спальню. Амина спит. Она тяжело, горячо, сбивчиво дышит. Щёки раскраснелись от температуры, губы потрескались, она что-то бормочет во сне, мечется по подушке. Рания сделала своё дело качественно — она проспит до утра, не почувствует, как я уйду, не заметит, как вернусь.