Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

На секунду заскакиваю в кабинет, чтобы положить портфель, и отправляюсь на поиски своей притихшей жены. По привычке думаю о худшем — это профессиональное, от этого не избавиться, — но тут же одёргиваю себя. Нет причин. Всё позади. Все враги повержены, все, кто хотел зла, получили по заслугам. Поэтому сразу допускаю другой вариант: возможно, меня ждёт очень интересный сюрприз, которому я буду рад. Усмехаюсь своим мыслям, поднимаюсь по лестнице, на ходу развязывая галстук и расстёгивая рубашку.

Сказать кому, что мне мало жены, никто не поверит. Тот Эрен, которого знают коллеги, знакомые, даже семья, — человек, которому никто не нужен. Самодостаточный, закрытый, холодный. Но правда в том, что, окажись моя воля, я бы вообще не выпускал её из своих объятий. И дело даже не в близости. Хотя чего лукавить — заниматься сексом с Аминой мне нравится. Очень. Она податлива как глина, лепи под себя что хочешь. И я с удовольствием леплю, наслаждаясь каждой реакцией, каждым вздохом, каждым её движением.

Но дело не только в этом.

Мне нравится держать в своих руках жену. Нравится чувствовать её тяжесть, когда она засыпает, уткнувшись мне в грудь, и сопит — тихо, по-детски, доверчиво. Нравится смотреть, как она увлечённо читает книгу, забыв обо всём на свете, и губы её беззвучно шевелятся, будто она проговаривает каждое слово. Нравится, что она готовит то, что, по её мнению, должно мне понравиться, при этом обязательно обсуждая, чего бы я хотел попробовать. Нравится её желание отдавать свою жизнь под мой контроль — эти короткие отчёты, где она рассказывает, что делала, куда едет, с кем встречается. Она даже не представляет, как это упрощает мне жизнь. Как сбивает градус тревожности, того самого внутреннего напряжения, которое я ношу в себе годами.

Она простая. До безобразия простая. Пресная, как вода, сказали бы многие. Особенно те, кто привык к сладкой газировке, к ярким вкусам, к женщинам, которые умеют подать себя, умеют играть, умеют быть интересными. Но я с детства предпочитал воду. Всегда. Любая газировка казалась приторной, искусственной, быстро надоедала. А вода — она вечная. Без неё человек не может жить. И Амина — моя вода. То, без чего я перестану быть собой. То, что держит меня, не даёт превратиться в тот кусок льда, которым я был до неё.

Зайдя в спальню, впадаю в ступор.

Сначала я не понимаю, что вижу. Мозг отказывается обрабатывать картинку. По всей комнате разбросаны вещи — её вещи, мои вещи, какие-то коробки, пакеты. На кровати раскрыты два чемодана, наполовину заполненные одеждой. Бюстгальтер свисает со спинки стула. Джинсы валяются на полу. Книги, которые она читала, собраны в стопку у стены.

Амины не видно.

Я застываю в дверях, сжимая в руке развязанный галстук. В голове проносится тысяча мыслей, одна страшнее другой. Она уезжает? Почему? Куда? Что случилось? Что я сделал не так?

Внутри всё обрывается. Тот самый холод, который я думал, что победил, начинает подниматься откуда-то из-под рёбер. Только сейчас я понимаю, как сильно привык к ней. Она стала частью меня. И как страшно её потерять.

Прислушиваюсь и слышу звук льющейся воды — ровный, непрерывный, слишком долгий для обычного душа. Пытаюсь унять необоснованную тревогу, которая уже запустила свои цепкие пальцы в грудную клетку, сдавливая рёбра. Сначала объяснение. Потом паника. Снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула, стараясь делать всё медленно, размеренно, будто это может отсрочить то, что я увижу за дверью ванной. Открываю.

Вода льётся без остановки, пар почти не поднимается — значит, холодная. За стеклом душевой кабины пустота, но сквозь шум воды пробиваются всхлипы. Тихие, надрывные, такие, от которых внутри всё переворачивается.

Хмурюсь, внутри мгновенно включается радар, въевшийся в кровь за годы работы: кто-то её расстроил. Кто-то сильно, до слёз, до того состояния, когда она забивается в угол под холодную воду, чтобы не чувствовать ничего, кроме боли. Подхожу к душевому углу и вижу Амину — сжавшуюся в комок, уткнувшуюся головой в колени, которые она обнимает руками. Мокрые волосы свисают сосульками, закрывая лицо, плечи мелко вздрагивают от рыданий, заглушаемых шумом воды.

Стискиваю зубы до хруста в челюсти. Тот, кто обидел, обязательно ответит. Обязательно. Позже. Сейчас — она.

Тяну руку к выключателю, касаюсь воды — ледяная. Дёргаю вентиль, срываю полотенце с крючка и шагаю к ней, разворачивая на ходу. Она вскидывает голову, устремляет на меня красные, опухшие глаза. Лицо мокрое — то ли от воды, то ли от слёз, уже не разобрать, да и неважно. Закутываю её в полотенце как ребёнка, чувствуя, как дрожит её тело — мелко, неконтролируемо, от холода и отчаяния. Подхватываю на руки, прижимаю к груди и выношу из душа, из ванной.

Она сидит у меня на руках, не шевелится, притихшая как мышь, только дрожь пробивает всё тело. Ставлю возле кровати, начинаю вытирать, растирая кожу через полотенце, чтобы согреть. Просушиваю волосы, насколько это возможно, потом бросаю мокрое полотенце на пол и иду в гардеробную за тёплой пижамой. Знаю, что будет, если не согреть её сейчас — простуда, температура, а может, и хуже. Холодная вода таких, как она, не прощает.

Возвращаюсь, застываю в дверях. Амина стоит ровно там, где я её оставил, только взгляд опущен в пол, и она даже не пытается согреться сама — просто стоит, как кукла, из которой вынули стержень. Протягиваю пижаму, она послушно берет, одевается механически, будто во сне. Когда я скидываю на пол чемоданы, даже не вздрагивает — просто забирается под одеяло, сворачивается калачиком, спиной ко мне, и молчит.

Я стою несколько секунд, сжимая кулаки, потом беру стул, ставлю рядом с кроватью и сажусь. Напротив неё. Она лежит, я сижу. В комнате тишина — такая плотная, что можно резать ножом. Хочется устроить допрос с пристрастием, хочется вытрясти из неё имя, причину, каждую деталь ее поведения. Хочется найти того, кто посмел сделать ей больно, и стереть его в порошок. Но я молчу. Просто сижу и жду. Потому что она должна заговорить сама. Потому что иначе я её окончательно сломаю.

— Я хочу развестись, — слышу глухой, безжизненный голос из-под одеяла.

— Причина? — спрашиваю ровно, хотя внутри всё замерло, превратилось в лёд, в ожидание, в напряжение, которое сейчас, кажется, разорвёт грудную клетку.

— А должна быть причина? — её голос звучит так же глухо, без интонаций, без жизни. Будто говорит не она, а кто-то другой, чуждый, далёкий. Или механический автоответчик.

— У любого решения есть причина, — произношу я, и каждое слово даётся с трудом, потому что внутри уже не лёд — внутри бушует пламя, смешанное с ледяной яростью. Кто. Кто посмел довести её до этого. Кто посмел забрать у меня то, что стало единственным тёплым в моей жизни.

Амина молчит.

Тишина заполняет комнату, давит на уши, на виски, затрудняя дыхание. Я смотрю на её спину, на вздрагивающие плечи, на мокрые волосы, разметавшиеся по подушке, и чувствую, как внутри закипает что-то тёмное, первобытное, то, что я привык контролировать железной хваткой.

— Амина, — говорю тихо. — Повернись.

Она не двигается. Мне приходится медленно встать. Обхожу кровать, сажусь на пол с другой стороны, чтобы видеть её лицо. Она прячет глаза, но я успеваю заметить — красные, опухшие, с размазанной по щекам влагой.

— Смотри на меня.

Она поднимает глаза. В них — боль. Такая глубокая, такая всепоглощающая, что у меня перехватывает дыхание.

— Теперь рассказывай, — говорю я. — Всё. С самого начала.

Ей трудно. Я это вижу по тому, как она сжимается под одеялом, как прячет глаза, как мелко дрожат её пальцы, вцепившиеся в край подушки. И как бы сильно мне ни хотелось знать правду прямо сейчас, нужно проявить терпение. Выдержка, которая никогда не подводила меня на работе, сейчас — единственное, что удерживает от того, чтобы не начать трясти её за плечи, требуя ответа.

Пока Амина молчит, собирается с духом и мыслями, я пытаюсь проанализировать все возможные варианты, прокручиваю в голове список потенциальных подозреваемых, кто за один день мог так изменить взгляд Амины на наш брак. Ещё утром она сияла от моих поцелуев, от моей близости, не стеснялась засосов на шее, играла со мной в эти наши новые, такие непривычные для меня игры. А сейчас ощущение такое, будто её хрупкий мир разрушен в хлам, и она стоит босиком на осколках, боясь сделать шаг, чтобы не порезаться ещё сильнее.