- Не спорить с отцом.
Ваня морщит нос, кряхтит и, кажется, собирается заплакать. Но папа так его укачивает, что Ваня передумывает.
А мне хочется плакать.
Это гормоны.
Или любовь.
Или все сразу.
Анна Марковна тем временем раскладывает баночки.
- Я тебе бульон куриный принесла, Ларочка. И салатик. Этот можно, вздутия живота не будет.
- Спасибо большое. Но пока ничего не хочется.
- У тебя как, молоко-то появилось?
- Пока нет, - морщусь я. - Но грудь болит так, будто уже накачивают.
- Всё будет. Вот в термосе чаек с травками. Пей понемногу. И отдыхай, детка. Сейчас главное - отдыхай.
Она поправляет мне одеяло, как маленькой. И я в который раз думаю, как же странно и как же хорошо повернулась жизнь.
Ещё год назад я устраивала всем этим людям катастрофический день рождения с интригами, скандалами и спецоперациями, а сейчас они стоят у меня в палате и делят между собой моего сына так, будто он общий национальный проект.
- Ань, посмотри на него. Ну копия же я.
- Да где там ты? - Анна Марковна идет к нему.
Ренат садится рядом со мной.
- Я тебя люблю, - сжимает мою руку.
- Не говори это сейчас.
- Почему?
- Я похожа на квашеную капусту в больничной рубашке. А то что ночью видел и слышал, забудь.
- Я понял. Все забыл. И как ты меня проклинала. И как обещала, что больше не будешь рожать…
Прикрываю глаза и еле улыбаюсь.
- Ты моя женщина мечты. И я тебя люблю, - целует руку. - И ты самая-самая сильная. Давай быстрее домой. Мы тебя уже ждем.
- Ага. Уже встала и бегу.
- Матвей уже замучил меня. Когда, говорит, уже можно его домой? Я ему объясняю, что брат пока маленький. Но Матвей уже готов играть.
Я улыбаюсь, закрывая глаза на секунду.
Матвей.
Мой большой мальчик.
Год назад я боялась, примет ли он меня до конца, не будет ли ревновать, не закроется ли. А сейчас он ходит кругами по квартире и ждет-не дождется братика.
- Мы кроватку собрали, коляску забрали. Комод стоит. Подгузники есть. Бутылочки, если понадобятся, имеются. Даже этот чертов ночник с облаками, который ты хотела, висит.
- Он не чертов. Он красивый.
- Он светит мне в глаз.
- Это уже твои проблемы, папочка. Отвернись.
Он качает головой и целует меня ещё раз - теперь в висок.
А у папы на руках тем временем Ваня вдруг открывает рот и всё-таки начинает возмущаться. Не плачет пока, но очень выразительно предупреждает мир, что у него есть собственное мнение.
- О, характер, - довольно замечает папа. - Наш. Лукрецкий.
- Ваш? - тут же приподнимает бровь Ренат.
- Конечно, наш. Не твой же.
- Посмотрим.
- Уже смотрим.
Я стону в подушку.
- Господи, началось.
- Вов, твой там только наполовину, вторая половина Вороновых, - осаждает его Анна.
- Да присмотрись.
Папа вообще за этот год очень изменился. Снаружи все тот же - прямой, тяжелый, упрямый. Но внутри как будто отпустило.
Он ушел на пенсию. Поехал как-то к Анне Марковне в деревню - помочь, как он сказал, “с хозяйством, чтобы там никто без мужских рук не надорвался”. Я тогда чуть не умерла от смеха, потому что папа и деревня в моей голове вообще не сочетались.
А ему понравилось.
Настолько, что теперь он там пропадает чаще, чем в городе.
Ходит по участку, что-то чинит, строит, укроп выращивает, топит баню, пьет чай на веранде и делает вид, что это все так, несерьёзно.
У них с Анной Марковной, кажется, самый настоящий поздний медовый месяц.
Давно не видела его таким счастливым.
Сегодняшний день не в счет.
И, наверное, никогда бы не поверила, если бы мне год назад сказали, что однажды мой отец будет стоять в роддоме с внуком на руках, а рядом его женщина будет поправлять мне подушку и требовать, чтобы я пила теплый чай.
Жизнь, конечно, умеет удивлять.
- Ларис, - тихо говорит папа, не отрываясь от Вани. - Спасибо.
Я моргаю.
- За что?
Он поднимает на меня глаза.
- За него.
- Ренату спасибо говори, без него не получилось бы ничего.
- Этому? Его усилия вообще минимальны.
Вот это - мое счастье.
Не идеальное. Не вылизанное. Не глянцевое.
Живое.
Настоящее.
Моё.
_____
А я приглашаю вас в историю Василисы и ее соседа напротив))
"Офицер строго режима"
- Муромов, у меня к вам предложение. Вы как хотите, договариваетесь, чтобы Ледовый дворец забрал свое заявление против моего сына.
- А вы, Василиса?
- А я за месяц, максимум два, ставлю вашу дочь на коньки.
- С ее травмой? Это не реально.
- Вы врач, Муромов?
- Нет, но я консультировался.
- Не знаю, с кем вы консультировались там, но я знаю, о чем говорю. У вас будет прыгающая аксели дочь, а у меня сын без судимости.
- Ох… Василиса… Толкаете меня на должностное преступление.
- А вам дороже дочь или теплое местечко начальника полиции?
- …Очевидно.
- Вот и мне очевидно. Так что? - протягиваю ему руку.
- Вы правда думаете, что я на это соглашусь?
- У нас одинаковые проблемы, офицер. Просто в разных формах.
- Ладно, - пожимает мне руку. - Но будут правила.
- У меня иммунитет к строгому режиму.
Он порядок, контроль и “по уставу”.
Я хаос, сын-подросток и собака с бантиком.
Мы живем в разных домах. Но окна напротив.
И эта сделка - худшее, что могло с нами случиться.
Конец
