Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Но его рука, которая только что держала мою, всё ещё хранит тепло. И это единственное, за что я цепляюсь в этом хаосе.

Внезапно наше семейное уединение нарушает служанка, заходя в столовую на цыпочках — так ходят, когда боятся нарушить тишину, но дело не терпит. Она подходит к главе дома, наклоняется к нему и что-то шепчет на ухо. Дед сразу вскидывает глаза на Эрена — резко, почти испуганно, как будто услышал нечто, что не укладывается в привычный порядок вещей. Эрен вопросительно приподнимает бровь, взглядом уточняет, что произошло. Эмир поджимает губы, даже Рания заметно напрягается, перестав жевать, отчего мне становится тревожно. Сжимаю под столом кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Эрен, тебя там спрашивают, — дед кивает в сторону дверей. Больше ничего. Ни пояснений, ни намёков. Только это.

Эрен вытирает салфеткой губы, встает, на ходу застегивая пиджак. На лице никаких эмоций — привычная маска, за которой невозможно прочитать ни страха, ни удивления, ни беспокойства. Сложно понять, что происходит, можно только предполагать. А предполагать я сейчас способна только самое худшее.

Нервно кусаю щеку изнутри, до металлического привкуса крови. Кручу чашку в руках, не замечая, что чай давно остыл. В голове пульсирует одна мысль: что случилось? Кто пришёл? Зачем?

Вздрагиваю, когда слышу шаги. Резко вскидываю глаза на возвращающегося мужа. Он жестом подзывает меня к себе — коротко, уверенно, не терпящим возражений движением. Я не протестую. Послушно встаю и иду к нему, чувствуя, как дрожат колени. Три шага через столовую, а кажется — вечность.

— К нам пришли полицейские, — Эрен неожиданно ласково касается моего локтя. Это прикосновение — контраст с его обычной сдержанностью — пугает ещё больше. — Отвечай спокойно на все вопросы. Я буду рядом.

— Почему они пришли? — тихо спрашиваю, пытаясь скрыть в голосе панику, которая поднимается внутри как внезапный смерч. Голос срывается, выдаёт меня с головой. Эрен не отвечает. Просто берёт под локоть и сопровождает в холл.

Там стоят двое мужчин в полицейской форме. Видно, что они смущены и немного растеряны — переминаются с ноги на ногу, теребят козырьки фуражек. Ведь не каждый день приходят с допросом к жене прокурора, который туда-сюда станет главным. Им явно неловко. Им явно не хочется здесь находиться. Но они здесь.

— Амина Канаева? — спрашивает один, протягивая мне удостоверение, которое я даже не пытаюсь разглядеть. Смотрю на него, но не вижу. В ушах шумит кровь. Мысли разбегаются, как тараканы от света.

Полицейские. Форма. Вопросы. Опять.

Внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком. Опять? Неужели опять? Что случилось? Меня в чем-то опять обвинят? Я только начала дышать. Только поверила, что всё позади. Только позволила себе надеяться на нормальную жизнь. Смотрю на Эрена. Он рядом. Лицо спокойное, но в глазах — что-то, чего я не умею читать. Предупреждение? Поддержка? Приказ?

Не знаю. Ничего не знаю. Только сердце колотится где-то в горле, и в висках стучит одно слово: опять, опять, опять.

— Вы сестра Ратмира Берсова? — голос полицейского звучит ровно, официально, но в этой ровности мне чудится что-то зловещее.

— Да, — растерянно отвечаю, совершенно не понимая, к чему он клонит. Зачем им Ратмир? Что он натворил на этот раз? В голове проносятся стандартные варианты: пьяная драка, долги, очередная афера. С него станется.

— Ваш брат, Ратмир… — полицейский делает паузу. Тяжёлую, многозначительную, такую, от которой сердце уходит в пятки раньше, чем прозвучат следующие слова. И я понимаю: сейчас случится что-то, после чего жизнь снова разделится на «до» и «после».

— Он в больнице. Ночью на него совершено нападение. Состояние тяжёлое, но стабильное. Он просил вас приехать.

Слова звучат для меня как грохот камней, сошедших с горы. Я слышу их, но смысл доходит не сразу. Нападение? На Ратмира? Кто мог на него напасть? Хотя… кто угодно. Я всегда знала, что он живёт на грани. Всегда ждала, что однажды это случится. Кому-то перешёл дорогу, влез не в свои дела, занял не у тех. Это было лишь вопросом времени.

Но всё равно — шок. Холодный, липкий, от которого немеют кончики пальцев.

И вслед за шоком приходит странная, почти неуместная мысль: он использовал меня, продал, предал, шантажировал Эрена моей жизнью. А теперь — зовёт. Почему? Потому что больше некому? Потому что в списке контактов только мой номер? Потому что перед лицом смерти даже враги становятся семьёй? Я перебираю варианты, но ни один не даёт ответа.

Оборачиваюсь к Эрену. Он стоит чуть поодаль, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Идеальная картина спокойствия. Лицо непроницаемое — каменная маска, за которой невозможно прочитать ни одной эмоции. Только глаза… глаза смотрят на меня так, что внутри всё холодеет.

В них нет удивления. Нет сочувствия. Нет вопроса. Только какая-то глубокая, тёмная уверенность. И предупреждение. Тихий, беззвучный приказ: не делай этого. Не езди. Останься здесь.

Но я уже не могу остаться. Потому что это Ратмир. Потому что он моя кровь, пусть и разбавленная водой. Потому что если я не поеду сейчас, то буду ненавидеть себя за это всю жизнь.

— Отвези меня к нему, — прошу тихо. Голос дрожит.

Эрен молчит несколько секунд. Смотрит на меня — долго, пристально, будто хочет что-то сказать, но не может. Или не хочет. В его глазах — та самая глубокая, тёмная уверенность, от которой у меня мороз по коже. Потом медленно кивает и идёт на выход. Без слов. Без вопросов. Без единого возражения.

Все следуют за ним. Полицейские, переглянувшись, идут следом, их шаги гулко отдаются в тишине холла. Я почти бегу, чтобы не отстать, хотя ноги ватные, а в голове — каша из обрывков мыслей, страхов и непонимания.

По дороге к машине один из полицейских называет Эрену адрес больницы. Название района, улицу, номер — всё это влетает в одно ухо и вылетает из другого. Я просто иду, смотрю под ноги и пытаюсь не разрыдаться прямо здесь, на глазах у всех.

Лишь внутри машины, когда двери захлопываются, и мы остаёмся вдвоём, я вспоминаю о том, что надо было взять сумку. Кошелёк, документы, хоть что-то. Мало ли что может понадобиться брату в больнице. Лекарства, вода, какие-то мелочи. Но глянув на отстранённое лицо мужа, молчу. Он смотрит на дорогу, пальцы сжимают руль, челюсть напряжена. Сейчас не время для бытовых мелочей. Потом съезжу к Ратмиру сама, как раз узнаю от врачей, что ему можно привезти, что нельзя. Если он вообще будет в состоянии что-то сказать.

Больница самая обыкновенная. Типовая многоэтажка из серого кирпича, запах лекарств и хлорки, вечно скрипящие двери. Мы заходим внутрь, и я сразу теряюсь в пространстве. На посту никого — табличка «Обед», кнопка вызова не работает, пробегающая мимо медсестра ничем не помогает. Я вижу, как Эрен злится. Это не внешняя злость — на лице по-прежнему ни одной эмоции. Но я чувствую по тому, как он сжимает челюсть, как пальцы белеют на костяшках, как он проводит рукой по лицу, будто сбрасывая напряжение. Он держится. Благодаря своему железному контролю держится. Но я знаю, чего ему это стоит.

В итоге к нам выходит врач. Пожилой, уставший, в мятом халате. Он сыплет непонятными для меня терминами: множественные травмы, ампутация, потеря крови, стабильно тяжёлое. Я слушаю и не понимаю половины. Ловлю только обрывки: «пальцы», «язык», «повезло, что выжил». При этом врач смотрит только на Эрена. Я словно не существую. Пустое место. Тень.

Из всего его монолога выцепляю главное: брат жив. Сильно изувечен, но жив.

Пальцы. Язык. Инвалидность.

В голове не укладывается. Я смотрю на врача, пытаясь представить, что значит жить без языка. Не говорить. Не кричать. Не позвать на помощь. Не объяснить, что болит. Мысль об этом обжигает ужасом, смешанным с непрошеной жалостью. И где-то глубоко, на самом дне, шевелится гаденькое, стыдное облегчение: это не я. Это не со мной. Я могу говорить. Я могу кричать. Я могу позвать его по имени.