Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Нам разрешают навестить его в палате, но недолго. Всего несколько минут. Я смотрю на Эрена. Он смотрит на дверь палаты. Лицо всё такое же непроницаемое. Только глаза… в глазах что-то мелькает. Что-то, чему я не могу найти названия.

— Идём, — говорит он коротко и берёт меня за руку. Его ладонь тёплая. Уверенная. Живая.

50 глава

Эрен стоит первым возле двери, но внезапно делает шаг назад, жестом приглашая меня первой войти. Странно. Обычно он входит первым — контролирует, оценивает, защищает. А тут пропускает вперёд, будто хочет, чтобы я увидела что-то без него. Или будто хочет увидеть мою реакцию. Я киваю и открываю дверь. Вхожу первой.

Палата рассчитана на четверых, каждый пациент может от других отгородиться занавеской — этакая иллюзия приватности в месте, где приватности не бывает. Оглядываюсь, делаю ещё два шага и замираю. Реальность бьёт по лицу наотмашь.

Я даже забываю, как дышать. Воздух застревает где-то в горле, не доходя до лёгких. Я видела брата разным — пьяным, разбитым, наглым, униженным. Бывали моменты, когда он возвращался домой изрядно потрёпанным после очередной драки, но всегда с гонором и нахальством в глазах, с этой вечной ухмылкой, которая говорила: «меня не сломать».

Сейчас он лежит на койке. Не просто избитый, не слегка покалеченный, а как… Я даже не могу подобрать слов. В языке нет слов для такого.

Ратмир лежит белый, как простыня, которая его укрывает. Поверх — ещё один плед, больничный, казённый, пахнущий хлоркой и чужой бедой. Его руки наполовину в бинтах, сквозь которые проступают жёлтые пятна лекарств и бурые разводы запёкшейся крови. Руки… лежат поверх одеяла двумя белыми культями, из которых торчат обрубки пальцев. Я смотрю и не могу отвести взгляд. Четыре пальца. Два на каждой руке. Указательные и средние — те, которыми пишут, считают деньги, сжимают кулак.

Я не представляю, как с такими увечьями можно жить. Как просыпаться по утрам и видеть вместо рук это. Как пытаться почесать нос, взять ложку, подтереть ребёнку попу. Это ужасно. Это за гранью понимания.

Тот, кто это сделал с братом, действовал с холодной головой. Не в пьяном угаре, не в слепой ярости — спокойно, расчётливо, как хирург, который знает, где резать, чтобы не убить, но сделать инвалидом навсегда. От этой мысли холодок пробегает вдоль позвоночника, поднимается к затылку, шевелит волосы.

Ратмир замечает меня. Прищуривается, узнаёт, и на секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на надежду. Он пытается что-то сказать — губы под бинтами шевелятся, но вместо слов только мычание. Но затем взгляд скользит дальше. За мою спину. И всё меняется.

Я физически ощущаю, как его наполняет ужас. Это не испуг, не волнение, не паника — это абсолютная, всепоглощающая тьма, которая вползает в него через глаза. Я вижу, как зрачки расширяются до предела, заполняя радужку целиком. Как лицо, и без того белое, становится серым, землистым. Как тело под одеялом начинает мелко дрожать, хотя он даже пошевелиться не может.

В его глазах появляется бездна. Бездна боли, которую он уже испытал. Бездна страха перед тем, что может быть ещё. И какое-то чувство, для которого у меня нет названия — нечто среднее между мольбой и полной, абсолютной капитуляцией.

От этих неприкрытых эмоций у меня подкашиваются ноги. Мир на секунду теряет устойчивость, пол уходит из-под ног. Я бы упала, если бы Эрен не поддержал под локоть. Его рука — твёрдая, надёжная, тёплая.

Я вижу, что Ратмир в панике, но не могу понять из-за чего. Оборачиваюсь. Рядом со мной только муж с беспристрастным выражением лица. Лицо Эрена — идеальная маска: ни страха, ни удивления, ни сочувствия, ни злорадства. Только лёгкая, почти участливая внимательность. Человек, который пришёл поддержать жену в трудную минуту.

Я перевожу взгляд обратно на Ратмира. Он смотрит на Эрена. Только на Эрена. В его глазах — такая бездна ужаса, что мне становится физически холодно. Холодно здесь, в душной палате, под тёплой рукой мужа.

Он не смотрит на меня. Он смотрит на него. И в этом взгляде — всё. Знание, которое мне недоступно. Память, которой у меня нет. Правда, которую я, кажется, не хочу знать.

Я стою между ними — живым напоминанием, немым свидетелем, единственной, кто не понимает, что здесь происходит. И от этого непонимания внутри разрастается липкий, холодный ком.

Какие-то мысли пытаются просочиться в голову. Тонкие, холодные, скользкие, как змеи. Они шевелятся на периферии сознания, тычутся в закрытые двери, ищут щели. Я чувствую их присутствие — тяжелое, липкое, неотвязное. Но я затыкаю щели. Затыкаю изо всех сил, потому что не хочу. Не надо. Я не готова знать правду. Если эта правда войдёт — она разорвёт меня на куски. Трясу головой, прогоняя наваждение, и нагибаюсь к брату.

Он тут же начинает мычать. Громко, отчаянно, нечеловечески. Сквозь бинты, которыми перевязана нижняя часть лица, вырываются какие-то бессвязные, гортанные звуки — их невозможно собрать в слова, невозможно расшифровать. Это язык чистой боли, язык животного, которое не умеет говорить.

Ратмир похож на испуганного зверя, встретившего своего живодёра. В его глазах — не просто страх, а узнавание. То самое узнавание, когда жертва видит палача и понимает: всё повторится. Сейчас. Здесь. Снова.

Он елозит по кровати — нелепо, жалко, беспомощно. Пытается отползти к спинке, вжать себя в подушку, слиться с ней, исчезнуть. Каждым движением он пытается увеличить расстояние между собой и кем-то, кто стоит за моей спиной. Спрятаться. Зарыться. Стать невидимым.

Но его тело плохо слушается. Руки-культи не могут ухватиться за простыню. Ноги путаются в одеяле. От собственной беспомощности он злится — я вижу эту злость, мелькнувшую в глазах, — но злость тут же гаснет, сменяясь отчаянием. И кажется, он вот-вот заплачет. Взрослый мужик, который всегда был наглым, хамоватым, несгибаемым, сейчас лежит и смотрит на меня с такой детской, такой полной беспомощностью, что у меня сердце разрывается.

В его глазах плещется животный страх. Не человеческий — именно животный. Тот, который бывает только у существ, потерявших дар речи. И этот страх пугает меня саму. Потому что я не понимаю его природу. Не понимаю, откуда он взялся. Не понимаю, что может вызывать такой ужас у человека, который и так уже потерял всё.

Я вновь оборачиваюсь.

За мной по-прежнему стоит Эрен. Лицо спокойное. Даже участливое. Он смотрит на Ратмира с лёгкой, почти сочувственной улыбкой — такой тёплой, такой правильной, такой человеческой. Улыбкой человека, который пришёл поддержать жену в трудную минуту. Улыбкой, которая не вызывает никаких подозрений. И в этой улыбке — всё.

Я не знаю, что именно. Не могу сформулировать, не могу назвать. Но чувствую это кожей. Каждым нервом, каждой клеткой, каждой мурашкой, бегущей по спине. Какую-то страшную правду, тяжёлую, как могильная плита. Правду, которая висит в воздухе между ними, насыщая его электричеством, делая почти осязаемой.

Ратмир мычит громче, отчаяннее, захлёбываясь собственным ужасом. Он тычет своими культями в воздух — смешно и страшно одновременно — будто защищается от невидимого врага. Будто отгоняет призрака, которого видит только он.

Я смотрю на него и вдруг понимаю. Понимаю не умом — нутром, инстинктом, той древней частью мозга, которая отвечает за выживание.

Он видит не меня.

Он видит того, кто за моей спиной.

И этот кто-то для него страшнее смерти. Страшнее боли, которую он уже пережил. Страшнее всего, что с ним сделали. Потому что смерть — это конец. А этот человек — бесконечность. Бесконечность ужаса, от которой нельзя убежать, нельзя спрятаться, нельзя защититься.

Я стою между ними, и воздух плавится от напряжения. Два шага, которые разделяют нас, кажутся километрами. И одновременно — миллиметрами. Один поворот головы — и я увижу правду.

Но я не поворачиваюсь. Я смотрю на брата и затыкаю щели. Затыкаю изо всех сил. Потому что если правда войдёт — она разорвёт меня на куски.