Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

— Вы родственники? — вопрос задан строгим женским голосом, от которого я вздрагиваю, выныривая из оцепенения.

Оборачиваюсь. Напротив койки стоит женщина в белом халате. Судя по позе — руки скрещены на груди, взгляд прямой, оценивающий — и по выражению лица, собранному и слегка усталому, это врач. Судя по бэйджику — перед нами стоит нейрохирург.

— Я сестра Ратмира, — тихо говорю, делая шаг вперед. Эрен отходит в сторонку, пропуская меня, и я чувствую, как его присутствие перестаёт давить мне в спину. Но только на секунду.

— Врач до этого нам сказал, что у него повреждены пальцы, язык… — слова застревают в горле, но я выдавливаю их, потому что должна знать. — Это можно как-то исправить? — спрашиваю глупо, по-детски, понимая уже, что услышу в ответ.

Женщина-врач смотрит на меня с тем особенным выражением, которое бывает у людей, привыкших сообщать плохие новости. Не жестоким, не равнодушным — усталым. Будто она уже сто раз говорила эти слова и сто раз видела, как они ломают людей.

— Травмы тяжёлые, — говорит она ровно, без лишних эмоций. — Пальцы ему ампутировали. Не оторвали, не отрезали в драке — именно ампутировали. Чисто, профессионально, с учётом анатомии. Тот, кто это делал, знал, что делает. — Она делает паузу, давая мне осознать. — Возможно, удастся упростить ему жизнь благодаря современным технологиям, протезам. Но это стоит денег, и непонятно, как это будет работать. Хватательный рефлекс, мелкая моторика — всё это останется в прошлом. Что касается языка… — она качает головой. — Назад его не пришить. К сожалению, он никогда не сможет говорить. Никогда.

Последнее слово звучит, как приговор. Никогда. Он никогда не позовёт меня по имени. Никогда не скажет «сестра». Никогда не попросит о помощи. Никогда не объяснит, что случилось.

— И что нам делать? — спрашиваю беспомощно, оглядываясь на Эрена. Взгляд сам находит его — и в этом взгляде столько растерянности, столько детского, отчаянного поиска опоры, что мне становится стыдно. Но я не могу иначе. Он всегда знает, что делать. Он всегда знает, как правильно. Эрен тут же оказывается рядом. Как опора. Как стена. Как тот, на кого можно опереться, когда земля уходит из-под ног.

Женщина-врач смотрит на нас, переводит взгляд с меня на него, и в её глазах мелькает что-то — сомнение? оценка? — она поджимает губы, но продолжает:

— Оформить инвалидность. И дальше — либо забрать к себе домой, — она снова смотрит на Эрена. — Либо поместить в пансионат под постоянный присмотр. Но это до конца жизни. Сам себя он не сможет обслужить. Разве что научится работать ногами — такие случаи бывают, но редко. И конечно, потребуется помощь психолога или даже психотерапевта. То, что он пережил, не проходит бесследно.

— Ясно, — бормочу под нос, чувствуя, как слова врача оседают внутри тяжёлым, липким осадком.

Эрен подходит к врачу, что-то тихо говорит ей — я не слышу слов, только интонации: спокойные, уверенные, деловые. Они выходят из палаты, и я остаюсь с Ратмиром наедине.

После ухода Эрена он заметно расслабляется. Не сразу, постепенно — спадает напряжение с плеч, перестают дрожать руки, даже дыхание становится ровнее. Я вижу это и не понимаю. Или понимаю, но не хочу признавать.

Подхожу к койке. Сажусь на краешек стула, который стоит рядом. Вымученно улыбаюсь ему — той самой улыбкой, когда внутри всё болит, а снаружи нужно держаться. Смотрю на брата. На его обрубки вместо пальцев. На бинты, скрывающие половину лица. На глаза, в которых всё ещё плещется страх, но уже не тот животный ужас, что был минуту назад. И до меня медленно начинает доходить то, что произошло.

Случилась трагедия. Настоящая, страшная, непоправимая. Такое и врагу не пожелаешь. Человек, который всю жизнь был наглым, шумным, вездесущим, теперь лежит и не может даже позвать на помощь. Но чем дольше я смотрю на него, чем больше осознаю масштаб случившегося, тем отчётливее проступает внутри что-то другое. Холодное. Трезвое. Беспощадное в своей честности.

Если смотреть на факты… если отключить эмоции, убрать жалость, забыть, что это мой брат… То мне выгодно сегодняшнее положение Ратмира. Как бы сильно внутри я это ни отрицала. Как бы ни пыталась заглушить эту мысль чувством вины и сострадания.

Он больше никогда не будет тревожить меня своим внезапным появлением. Не будет возникать из ниоткуда, как чёрт из табакерки, и требовать денег, помощи, внимания. Не будет напоминать о том, каким способом я стала женой Эрена. Не будет шантажировать, унижать, давить на больное. Он больше никогда не скажет мне гадости. Про меня. Про мужа. Про нашу семью. Никогда.

Он больше не сможет вымогать у Эрена особые условия, угрожая раскрыть правду о том, как именно я оказалась в доме, в постели, в жизни прокурора Канаева. Эта тайна умрёт вместе с его способностью говорить.

Я смотрю на Ратмира, и мысль, от которой должно быть тошно, становится всё отчётливее, всё яснее, всё неотвратимее.

Думаю, что даже когда выйдет отчим, увидев, в каком состоянии его сын, он не посмеет меня потревожить. Каким бы злым, обиженным, жадным он ни был, вид покалеченного ребёнка остудит любой пыл. Я зажмуриваюсь на секунду, пытаясь отогнать эти мысли. Но они не уходят. Они въелись, впитались, стали частью меня.

Открываю глаза и смотрю на брата. Он смотрит на меня — растерянно, испуганно, по-детски беспомощно. И я понимаю: никогда не скажу ему этих мыслей. Никогда не признаюсь себе вслух: трагедия может быть кому-то выгодна.

51 глава

Покидаем больницу в задумчивом настроении. Эрен идет впереди — широким, уверенным шагом человека, который всегда знает, куда направляется. Я чуть позади, и эта дистанция в несколько шагов сейчас кажется огромной пропастью между нами. Мысли жужжат в голове, роятся, сталкиваются, разбегаются, но я не знаю, что хочу осмыслить, а что забыть навсегда. Слишком много всего за одно утро. Слишком много правды, которую я не просила.

Поднимаю голову, смотрю на солнце — яркое, почти летнее, несмотря на раннюю весну. Щурюсь, но не отвожу взгляда. В этой слепящей белизне есть что-то очищающее, что-то, что напоминает о вечности.

Чтобы в этой жизни ни происходило, какие бы катастрофы ни рушили привычный мир, некоторые вещи никогда не меняются. Солнце светит. Луна восходит. Ветер дует в спину или в лицо — неважно. Листва опадает и возрождается в свой срок, не спрашивая разрешения. И чтобы ни случилось в этой жизни, я должна быть честной перед собой в своих чувствах.

Эрен останавливается возле машины и поворачивается ко мне. Ждёт. Смотрит. Я замираю на секунду, а потом делаю три шага вперед — решительных, необратимых. Сокращаю расстояние до минимума, до возможности взять его за руку, почувствовать тепло его ладони, его пальцев, переплетённых с моими.

Что я и делаю.

Его глаза вспыхивают искрой удивления — короткой, почти незаметной, но я её ловлю. Потому что научилась. За эти месяцы я научилась читать его молчание, его микродвижения, его взгляды. Смотрю в его глаза. Они бывают разными: ледяными, пустыми, отстранёнными — такими, от которых хочется спрятаться. А могут быть другими. Такими, от которых внутри всё тает, дрожит, переворачивается. Такими, как сейчас.

И тут память подкидывает картинку. Из той бредовой ночи, когда температура шпарила так, что граница между реальностью и сном стёрлась начисто. Ночью мне было душно. Я вставала, шатаясь, держась за стены, и подходила к окну, чтобы открыть его, впустить прохладный воздух в спёртую атмосферу спальни. Когда уже готова была вернуться в кровать, заметила движение внизу. К нашему дому в полумраке шёл человек. Он двигался странно — бесшумно, плавно, будто знал, где лежит каждый камушек, какая ветка может хрустнуть под ногой, какой участок дороги освещён, а какой скрыт тенью. Шёл так, словно растворялся в темноте, становился её частью.

Было слишком темно, чтобы разглядеть лицо. Слишком далеко, чтобы понять, кто это. Может быть, Эрен. Может быть, Эльхан. А может быть, Эмир — он тоже иногда гуляет по ночам, когда не спится. Вполне допускаю мысль, что вообще кто-то из персонала возвращался после выходного. Я не придала значения. Закрыла окно, легла обратно и провалилась в горячий сон.