Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

— Амина, — голос низкий, чуть хриплый после всего. — Ты должна знать. Часто от меня признаний в любви не жди. Это не моё.

Я замираю, не дышу, зажмуриваюсь, но он продолжает:

— Просто знай. Как закон. Как аксиому. Я люблю тебя.

Я приподнимаю голову, смотрю в его глаза — в темноте они кажутся почти чёрными, но я знаю, что в них сейчас то самое тепло, которое только я вижу. Эрен внимательно смотрит на меня, считывает меня как программа код. Никаких секретов от его пронзительных глаз. Да я и не хочу ничего таить.

— Не дам в обиду. Вытащу из любой передряги. Что бы ни случилось. Твоя простота, — он касается пальцами моего подбородка, чуть гладит, затрагивает пальцем мои губы, — это мой плот расслабленности. С тобой я могу быть собой. Не на взводе. Не на чеку. Просто… быть.

Ком в горле. Я чувствую, как глаза начинает щипать, но сдерживаюсь.

— Я люблю тебя такой, какая ты есть, — продолжает он. — И очень надеюсь, что ты подаришь мне ощущение безграничного семейного счастья. Что наполнишь этот дом детским смехом. Что будешь ждать меня после работы с запахом вкусной выпечки.

Я всхлипываю — коротко, не сдерживаясь. Утыкаюсь лицом ему в грудь, прячу слёзы.

— Я всё это сделаю, — шепчу ему в грудь, прижимаясь к ней губами. — Всё. Обещаю.

Он гладит меня по голове, по волосам, по спине — медленно, успокаивающе. И я лежу, слушаю его сердце, чувствую его руки и думаю о том, что теперь точно знаю: этот человек, какой бы тёмной ни была его сторона, сделает для меня всё. Всё, что потребуется. И мне не нужно ничего бояться. Никогда.

Слёзы текут сами, но это хорошие слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы благодарности. Слёзы любви.

Мой дом — мой муж. Моя жизнь.

52 глава

Солнце сегодня неприлично ярко светит. Такое бывает только в те дни, когда предстоит что-то важное — природа будто специально включает софиты, чтобы ни одна деталь не ускользнула от внимания. Скрещивая руки на груди, опираюсь о капот машины, следя за дверью, откуда выходят заключенные — освобожденные либо по УДО, либо отмотавшие полный срок. Обычные люди с обычными надеждами. Для них сегодня первый день новой жизни. Для одного из них — последний день старой.

Сразу замечаю старшего Берсова, вышедшего из двери. Узнаю по походке, по тому, как несёт себя — даже после зоны в нём чувствуется та самая нагловатая уверенность, которую он передал сыну. Он щурится от солнца, скупо улыбается чему-то своему, оглядывается по сторонам в поисках встречающих. Никого нет. Его взгляд натыкается на меня.

Замирает. Секунда — и он узнаёт.

Слегка кивает — осторожно, оценивающе. Я в ответ киваю — коротко, без эмоций. И он понимает: моё присутствие здесь не просто так. Не приветствие, не любезность, не случайность. Он идёт в мою сторону, не торопясь, явно прокручивая в голове варианты, пытаясь угадать причину моего приезда. Каждый шаг даётся ему с усилием — ноги не слушаются, но он держит марку.

— Никак не ожидал вас увидеть, Эрен Исмаилович, — Берсов скупо улыбается, останавливаясь в паре метров. В его голосе — попытка дружелюбия, за которой прячется тревога. Я усмехаюсь. Руку для пожатия не протягиваю, радость от встречи не выражаю. Вообще ничего не выражаю.

— Садитесь. Нам есть куда съездить и поговорить.

Отчим Амины молчит секунду, потом открывает дверь и садится на пассажирское сиденье. Я за руль. Двигатель заводится с полуоборота, и мы выезжаем со стоянки. В салоне — гнетущая тишина. Она накручивает нервы быстрее любых слов. Берсов стискивает ручки сумки так, что костяшки белеют, смотрит в окно, но каждые несколько секунд косится в мою сторону — коротко, испуганно, пытаясь считать хоть что-то с моего лица. Бесполезно. Моё лицо — закрытая книга для таких, как он.

— Куда мы едем? — не выдерживает молчания. Голос чуть хриплый, напряжённый.

— Вы, наверное, сына хотите увидеть, — насмешливо приподнимаю уголок губ, не отрывая взгляда от дороги.

Мой ответ заставляет Берсова замереть. До него явно доходили слухи — в зоне всегда ползают слухи, — но одно дело слышать, другое — увидеть своими глазами. Сейчас он лишь поджимает губы, уставившись в окно. Молчит. Не задаёт глупых вопросов. Только пальцы сильнее сжимают сумку, когда мы выезжаем из города и сворачиваем на дорогу, ведущую к пансионату.

Ратмира после выписки из больницы я определил в хорошее место. Тихий пансионат за городом, сосновый бор, чистый воздух, квалифицированный уход. Содержание стоит ровно столько же, сколько он получал от меня по договорённости в начале нашего «сотрудничества». Ирония судьбы — теперь эти деньги работают на него же.

Я даже один раз свозил туда Амину. Чтобы она лично убедилась в благополучии братца, о котором на её месте я бы постарался забыть навсегда. Но это я. А это моя чуткая, нежная жена, которая умудряется верить людям даже после всего пережитого дерьма. Она смотрела на Ратмира с жалостью, а я смотрел на неё и думал о том, что такие, как она, — единственное, ради чего стоит марать руки.

Старшего Берсова везу не для свидания с сыном. Я везу его, чтобы он увидел. Чтобы понял: связываться с Аминой, садиться ей на шею, трепать нервы — не просто плохая идея. Это последняя идея в его жизни. Будут последствия. Без суда и следствия.

Машина въезжает в ворота пансионата. Берсов смотрит на аккуратные дорожки, ухоженные газоны, скамейки с выздоравливающими. На его лице — недоумение. Он ожидал чего-то другого. Тюремного лазарета, может быть, или психушки. А здесь — почти санаторий.

— Хорошее место, — говорит он осторожно.

— Лучшее для таких, как он, — отвечаю я, глуша мотор.

Выходим из машины одновременно. Я иду впереди, отчим Амины позади. Направляемся к главному корпусу. Персонал узнаёт меня, здороваются, никто не останавливает — я здесь свой. Периодически заезжаю к Ратмиру, напоминаю о себе. Мы даже играем в шашки. Ну как играем: он остатками пальцев двигает пешку, показывает, какую хочет «сожрать». Иногда я поддаюсь, он выигрывает, но Ратмир понимает — это подачка, иллюзия победы. И всё равно берёт. Потому что гнить в комфорте лучше, чем где-то под забором, без возможности себя обслужить и кому-то что-то сказать.

Берсов крутит головой по сторонам, считывает обстановку, кивает своим мыслям — явно недоумевает моей «щедрости». Мы подходим к палате. Я открываю дверь и пропускаю его первым. Захожу следом.

Ратмир вскидывает голову. В глазах вспыхивает привычный ужас, он мычит, елозит на кровати — и вдруг замирает. Его взгляд натыкается на отца. И в этом взгляде — столько всего: узнавание, стыд, отчаяние, надежда. Кажется, он вот-вот расплачется.

Отчим Амины замирает буквально на пороге. Так, что мне приходится обходить его стороной. Я направляюсь к окну, встаю спиной к ним, скрещиваю руки на груди. Наблюдаю за встречей отца и сына в отражении стекла.

— Это… это что?.. Что с ним? Кто?..

Голос Берсова срывается. Оборачиваюсь. Он переводит взгляд на меня. В глазах — тот же калейдоскоп, что был у Ратмира: ужас, неверие, желание понять, желание мстить. Но пока — только растерянность.

Я выдерживаю паузу. Даю ему дойти самому. Потом отталкиваюсь от подоконника и делаю шаг к нему. Берсов инстинктивно отшатывается — совсем чуть-чуть, но я замечаю.

— Он решил, что может лезть в мою семью, — говорю спокойно. — Решил, что может говорить гадости моей жене. Решил, что может шантажировать, угрожать, вымогать.

Пауза. Весомая, давящая, как бетонная плита. Берсов хватается за спинку кровати — единственная опора, чтобы устоять на ногах.

— Больше не решит.

Он смотрит на сына, потом на меня. До него начинает доходить. В глазах — всё: ужас, обречённость, решимость. Желание мстить борется с инстинктом самосохранения.

— Ты… ты это сделал? Но как… где доказательства?..

Я усмехаюсь. Той самой ледяной усмешкой, от которой преступники на допросах начинают заикаться. Ни сочувствия, ни сомнения — только абсолютная уверенность в своей безнаказанности.