Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина

Мне вдруг дико захотелось накинуть на плечи что-то тяжёлое и тёплое — старое мамино одеяло, плед, хоть эту дурацкую шаль со спинки кресла. Согреться. Хотя в комнате душно и жарко. Этот холод исходит от него. От его спокойных, методичных движений. В его взгляде нет и тени тех безумных чувств, которых я видела ночь в отеле. Только ясная, безжалостная трезвость. И это страшнее в тысячу раз.

— Вы так и будете молча расхаживать по нашему дому, как хозяин? — нарушает гнетущую тишину голос Ратмира. Он облокачивается локтями о колени, пытаясь придать себе вид расслабленной уверенности, но в его позе читается напряжение. — Кажется, вы, уважаемый прокурор, не в том положении, чтобы на всё тут смотреть свысока.

Эрен Канаев замирает. Не потому, что его задели. Скорее, его заинтересовал предмет. Он стоит у старого комода, где в рамках за стеклом вся моя жизнь, превращённая в музей несбывшегося. Я сижу на крыльце со щенком. Счастливая с мамой на фоне гор. В простом белом платье на выпускном, держу в руках букет полевых цветов. Улыбка у меня там натянутая, но глаза ещё наполнены верой в будущее и мечтами.

Именно последнюю фотографию он берёт в руки. Пристально рассматривает. Молча. Словно изучает улику. На колкий, ироничный выпад Ратмира ноль реакции. Абсолютное, унизительное игнорирование.

— Раз вы пришли, значит, вам есть, что предложить, — не унимается Ратмир. Его голос звучит уже слабее, потеряннее. Он как та самая шавка, что тявкает на слона, а слон идет своей дорогой, даже не повернув голову в её сторону.

Эрен ставит фотографию на место. Затем медленно поворачивается к нам. Весь его разворот плавный, полный скрытой силы. И его взгляд... он падает на меня. Я вздрагиваю, будто от прикосновения раскалённого железа.

В его глазах нет ничего. Ни гнева, кричавшего в ту ночь. Ни даже презрения к Ратмиру. Ко мне есть. Холодное, отточенное, как скальпель, презрение. И брезгливость. Такая, будто он смотрит на что-то липкое и нечистое, что прилипло к его идеально отполированной жизни.

Я опускаю глаза. На свои руки, сжатые в замок так, что костяшки побелели. Глотаю ком, вставший в горле. С одной стороны, я его понимаю. Его загнали в ловушку. Поставили перед фактом. Он, человек, привыкший всё контролировать, теперь привязан к нам, к этому дому, к этому позору. Его ярость и отвращение логичны.

Но.

Но я ведь тоже жертва. Я не выбирала этого. Меня привели, меня использовали, моё тело и моя жизнь стали разменной монетой. И этот взгляд... этот взгляд, в котором нет ни капли попытки увидеть за пешкой человека... Он обжигает больнее, чем всё, что было до этого. Я не заслуживаю такого пренебрежения. Эта мысль вспыхивает пламенем и жжет внутри. Я не прошу жалости. Хочу хоть крупицу понимания. Хоть намёк на то, что он видит в этой комнате загнанное в угол существо, а не одного хищника и его пособницу.

Но взгляд его не меняется. Он сканирует меня, будто составляет досье, и отводит в сторону, к Ратмиру. Я остаюсь невидимой. Снова. И от этого ещё больнее.

— Я женюсь на твоей сестре.

У меня состояние, словно ударили током, словно в сердце вогнали два раскалённых гвоздя. Я вскидываю голову, изумлённо смотрю на Эрена. Его лицо каменная маска. Ратмир скалится, потирая руки с таким видом, будто только что выиграл джекпот.

— Но у меня тоже есть условия, — произносит Эрен, и на его губах появляется улыбка. Не тёплая. Хищная. Та, от которой по спине ползут ледяные мурашки. Он ловит мой взгляд на долю секунды, и в его глазах читается холодная насмешка: «Приготовься, мышка». Я понимаю, что условия будут адскими. Но брат мой не чувствует подвоха. Он живёт в моменте. В этом миге своей мнимой победы.

— Условия простые, — голос Эрена режет, будто остро заточенный нож. Он отрывается от стены и делает два неспешных шага в центр комнаты, занимая пространство. — Первое. Срок твоему отцу сократят. До минимума, но не до условного. Он выйдет, когда выйдет. Это не подлежит обсуждению.

Ратмир кивает, уже предвкушая. Мне противно на него смотреть.

— Второе. Выплаты. Сто тысяч в месяц. Ни копейкой больше. Никогда. И ты не будешь попадаться мне на глаза. Ты, твой отец, твои друзья. Вы существуете, пока я об этом не вспоминаю. Понял?

Ратмир снова кивает, но в его глазах мелькает первое сомнение. Сто тысяч... это не те миллионы, о которых он, наверное, грезил. Возможно, брат рассчитывал, что ему будут платить по требованию и столько, сколько попросит. Однако, Эрен не тот человек, который будет идти у кого-то на поводу. Даже я это поняла.

— Третье. Ты не произносишь вслух фамилию Канаевых. Никогда. Ни в пьяном угаре, ни в хвастовстве перед своими шестёрками. Между нами нет никакой связи. Для мира ты — никто. Меньше, чем никто.

Я вижу, как пальцы Ратмира сжимаются в кулаки, но он молчит. Шавка, наконец, осознала, что слон то ей не по зубам.

— И это, братец, не просьба, — Эрен делает паузу, и в эту паузу вливается такой леденящий ужас, что я перестаю дышать. Его голос становится тише, но от этого каждое слово весомее, как молот, забивающий гвоздь в крышку гроба.

— Это правила выживания. Потому что если до меня дойдёт слух, что ты где-то треплешься, что связан с моей семьей... Тебе для начала отрежут язык, чтобы неповадно было. Прямо и буквально. А если не дойдёт, то просто закопают в лесу в соседнем городе, где даже черви не найдут. И это, — он фиксирует на Ратмире взгляд, в котором нет ни капли шутки, только бездонная, мрачная правда, — не пустая угроза. Это обещание.

В комнате возникает густая, бьющая по нервам, тишина. Ратмир бледнеет. Его торжествующая ухмылка сползает с лица, как маска. Он только сейчас начинает понимать, во что ввязался. Он слышал только «женюсь», «сократят срок», «выплаты». А теперь до него доходит все остальное: вечное молчание, положение затравленного шакала на цепи и тень могилы, нависшая над ним и его отцом.

А я... Я смотрю на этого человека, который только что описал, как уничтожит мою семью, и понимаю, что для него я — часть этого уничтожения. Невеста. Жена. Пленница этих жестоких, ледяных правилах. И хуже всего то, что в его условиях не было ни слова обо мне. Ни о том, как он будет со мной обращаться. Я была просто предметом в сделке. И от этой мысли внутри всё обрывается и проваливается в бездонный, темный холод души.

— Ублюдок! — рычит Ратмир, вскакивая на ноги. Его лицо искажено бессильной яростью. Он кидается на Эрена, забыв про разницу в силе, в весе, в самой породе. Это не атака — это суицидальный порыв.

Эрен не делает ни шага назад. Его движение короткое, хлёсткое, как удар плети. Он не бьёт, он впечатывает кулак в челюсть брата. Звук глухой, костяной. Ратмир заваливается на бок и скулит, прижимаясь щекой к холодному полу. Вся его спесь выбита одним ударом. Я даже вдохнуть не успела. Всё произошло быстрее, чем даже сформировалась мысль.

Эрен перешагивает через Ратмира, даже не посмотрев вниз. Как через лужу грязи, которую просто неприлично топтать своими начищенными ботинками. Он подходит к дивану, где я сижу, не двигаясь. Берет стул и ставит его прямо передо мной. Слишком близко. Его колени почти касаются моих. Он садится, закидывает ногу на ногу, и его взгляд упирается в меня. Это не взгляд. Это допрос. Так рассматривают сообщника преступления, последнего свидетеля, которого нужно сломать.

— У вас ещё есть родня? — его голос ровный, деловой. — Интересует в большей степени женщины.

— Нет, — выдавливаю я, чувствуя, как язык прилипает к нёбу.

— Подруги?

— Нет.

— Значит, тебе не с кем готовиться к свадьбе.

Я сглатываю комок, отдающий горечью во рту. До этого момента я думала, слово «свадьба» было лишь риторической угрозой, частью игры. Но эти уточняющие вопросы… Они делают кошмар реальным. Сейчас мне четко обозначают границы моей новой жизни, которая вот-вот наступит.

— Вы… действительно хотите на мне жениться? — робко уточняю, заставляя себя поднять глаза и встретиться с его взглядом. Тёмным, как беззвёздная ночь.