Башни Латераны 4 (СИ) - Хонихоев Виталий

— А я слышал другое, — упрямо сказал ветеран. — Что она королевой себя не мыслит. Ей бы стоять у круга, а не на троне сидеть. Но к королю тянется — это верно. Он ей кровь да победы обещает, она ему — силу и страх врагам.

— Страх — это верно, — хихикнул кто-то в темноте. — Видал я, как к её шатрам караул ставят — двойной, из наемников из Гельвеции с алебардами, в доспехах с ног до головы, глаз не видно. Лучше не соваться.

— Запомни, — сказал Мартен Никко, — если увидишь бело-чёрную — не пялься. В глаза не смотри. И под ноги не попадайся. Ей вокруг круга место нужно. Без круга она — человек, но пока круг рисует — подступись ближе — и тебя, дурака, свои же копьями проткнут.

— А мне кузен писал, — вспомнил Ханс, — он писарь при штабе, — так вот, писал: «Её слово — как приказ». Не на бумаге — в голове. Скажет «стой» — и стоишь. Скажет «забудь» — и забудешь.

— Пятого Круга повеление, — кивнул ветеран. — Это вам не лавочник из третьего, что искры пускает. Это — магистр.

— И всё равно, — пробормотал Фриц, — я б такую…

— Попробуешь — отвалится, — отрезал Мартен. — На льду. Или она тебя попробует. Видал я как парни на ледяных кольях корячатся… приятного мало.

Посмеялись, но быстро стихли.

— Ладно, — сказал Мартен, поднимаясь. — Хотите верьте, хотите нет, а одно знайте: если такие, как она, съезжаются — скоро кровь пойдёт. И не только чужая. На войне завсегда так…

Огонь треснул, искры взметнулись, и разговор перешёл на другое — на хлеб, на гулящих девок что в обозе за ними тащились, на то, куда кто деньги после войны потратит, если дело выгорит, а дело должно выгореть…

Лео слушал молча. Он не знал, куда пойдёт армия, — да и какая разница? Его дело — стоять в строю, держать щит, не сдохнуть. А куда маршировать — скажут те, кому положено.

Но одно он знал точно: скоро. Это висело в воздухе, как запах грозы перед бурей. Офицеры стали злее, капралы — придирчивее, интенданты — нервнее. Даже лошади в обозе — и те, казалось, чувствовали. Нетерпеливо ржали, переступали с ноги на ногу.

Приказ пришёл на рассвете. Капрал Вейс ворвался в палатку как демон из преисподней. Пинал, орал, сыпал проклятиями. Люди вскакивали, хватали снаряжение, путались в ремнях и застёжках. Лео был готов раньше других. Кольчуга, шлем, наручи, поножи — всё подогнано, всё на месте. Щит на руку, «крысодёр» на поясе. Он вышел из палатки первым и встал в строй.

Плац гудел. Не только четвёртая рота — вся бригада строилась одновременно. Тысячи людей, сотни щитов, лес пик над головами. Офицеры метались верхом, выкрикивая команды. Барабаны рокотали низко, тревожно.

Фон Розенберг появился верхом на гнедом жеребце. Рядом — знаменосец со штандартом роты: чёрный лев на жёлтом поле. Гауптман проехал вдоль строя, остановился посередине.

Тишина. Даже барабаны смолкли.

— Солдаты, — голос фон Розенберга был негромким, но слышно было каждое слово. — Приказ получен. Завтра на рассвете выступаем.

Он помолчал, обводя строй взглядом.

— Куда идём — узнаете на марше. Зачем идём — узнаете, когда придём. Ваше дело — идти, куда скажут. Стоять, где поставят. Держать строй, когда прикажут.

— Четвёртая рота не бежит. Четвёртая рота не сдаётся. Четвёртая рота побеждает — или умирает. — Он чуть повысил голос. — Это понятно?

— Так точно, герр гауптман! — рявкнули сотни глоток.

— Не слышу.

— ТАК ТОЧНО, ГЕРР ГАУПТМАН!

Фон Розенберг кивнул.

— Разойтись. Готовиться к маршу. Проверить снаряжение, пополнить фляги, получить сухой паёк на три дня. Кто не готов к рассвету — останется здесь. Навсегда.

Он развернул коня и уехал.

У остальных рот все было примерно так же — только третья продолжала стоять, тамошний ротный, гауптман Роше был редкой сволочью и докапывался до ребят по мелочам, не жалея взысканий, так что третья по всем прикидкам еще час другой будет стоять… а то и палок кому-то всыплют сразу на плацу.

У четвертой же строй распался, люди побрели к палаткам. Кто-то переговаривался, кто-то молчал. Лео шёл рядом с Мартеном.

— Ну вот и всё, — сказал тот негромко. — Началось. Ты как, Виконт?

— Нормально. — ответил Лео.

Ночь перед маршем Лео провёл без сна. Не спалось. Он лежал на тюфяке, глядя в темноту палатки. Вокруг храпели, ворочались, бормотали во сне. Никко скулил что-то, как щенок. Мартен спал бесшумно, как мёртвый. Братья Грубер храпели в унисон, будто сговорились.

Лео слушал эти звуки — звуки живых людей — и думал.

Завтра они выступят. Через неделю, может две — будут в бою. Кто-то из этих людей умрёт. Может, Никко со своим страхом. Может, Ханс с его красным носом. Может, он сам. А может — никто. Может, им повезёт. Может, они простоят всю кампанию в резерве и вернутся героями, не обнажив меча.

Он усмехнулся в темноте. Ага. Конечно. С его-то везением.

Он закрыл глаза и попытался уснуть.

Проснулся от барабанов — тупого, методичного боя, который вгонялся в кости, как гвозди. Ещё темно, но уже не совсем — серая предрассветная муть. Палатка гудела: ругань, скрип ремней, звон металла.

— Подъём, черви! — орал капрал Вейс снаружи. — Кто не будет через полчаса в строю — попробует палок!

Лео был одет за пять минут. Кольчуга, бригантина, шлем привязан к поясу — надевать рано, башка сварится. Щит на спину, «крысодёр» на пояс. Фляга полная — вчера наполнил брагой. Сухой паёк в сумке — хлеб, вяленое мясо, горсть ячменя.

Он вышел из палатки. Лагерь уже разбирали — костры гасили, палатки сворачивали, повозки грузили. Люди двигались быстро, но без лишней суеты. Привычная армейская рутина.

— Четвёртая рота! Строиться!

Лео встал в строй. Справа — Мартен, уже на месте, с лицом невозмутимым. Слева — Никко, бледноватый, но держится. За спиной — Грубер-старший, Грубер-младший, остальные из десятка. Все на месте.

— Равняйсь!

Строй выровнялся. Щиты на спине, копья к плечу.

Фон Розенберг объехал роту верхом. Взгляд скользнул по строю — быстро, цепко. Кивнул знаменосцу.

— Четвёртая рота. Вперёд марш.

Барабан ударил. Раз. Раз. Раз.

Строй двинулся. Первые два часа прошли спокойно. Дорога шла на север, широкая, накатанная. Темп — не быстрый, размеренный. Армия движется со скоростью самого медленного звена — обозов, тяжёлых повозок, артиллерийских платформ. Шагай и не торопись. Пехота идёт впереди, конница сбоку и сзади, обозы в середине.

Лео шёл легко. Это не тренировка, где капрал гонит до седьмого пота. Здесь идут, чтобы дойти, а не чтобы сломать. Снаряжение распределено правильно — кольчуга не давит, щит на спине привычен. Да, через несколько часов устанешь, но не загонишься.

Он обернулся раз — посмотреть.

Колонна тянулась за горизонт. Пехота, конница, обозы. Повозки, телеги, платформы с чем-то накрытым брезентом. Тысячи людей, сотни лошадей. Змея, ползущая по земле. И какого черта он, Лео Штилл делает в армии Арнульфа, идущей на север?

— Не оборачивайся, — буркнул Мартен справа. — Смотри вперёд. Собьёшься с шага — наступят.

Лео кивнул и прибавил шагу.

К полудню солнце поднялось высоко. Стало жарко. Кольчуга нагрелась, поддоспешник пропитался потом. Если бы не строгий приказ идти одоспешенным — он бы в одной рубахе шел, а доспехи в мешке нес или вовсе в обоз скинул. Но приказ есть приказ, а капрал следил чтобы все выполняли его как следует.

Поднялась пыль — неизбежная спутница любой колонны. Лезла в нос, в глаза, оседала на губах. Впереди идущие поднимали её ногами, и она висела в воздухе, как мука.

— Воду экономить! — прошёл вдоль строя капрал Вейс, который, казалось, вовсе не уставал. — Не пить, а смачивать рот и губы. Кто выхлебает флягу до стоянки — сам виноват!

Лео сделал один глоток — маленький, ровно столько, чтобы смочить горло. Пыль скрипела на зубах, но было терпимо. После того случая в Стеклянной Пустоши марш в составе армии — пустяк.