Время жить. История одной квартиры - Казарновский Марк Яковлевич

Этак с разными вариантами перебранка с хлопаньем дверьми продолжалась долго. Было весело.

Но подходила ночь, и девочка, вставая на горшок, который бабушка велела всегда держать в коридоре, видела папу. Он стоял у окна, но не курил в форточку, а, отогнув занавеску, смотрел в черноту двора. Шёл 1937 год.

Девочка видела, как папа был напряжён, поэтому тихонько, сделав свои дела, шлёпала в кровать. Шёл 1937 год. Девочке уже исполнилось пять лет.

Вечерами всё будто бы было хорошо. Папа пил чай. Читал газету «Правда». Иногда хлопал своей огромной рукой по столу.

– Нет, я не могу в это поверить! Просто невозможно. Я ведь почти всех знаю.

– Не знаешь, а знал, – назидательно сказала бабушка. – Их ведь больше нет.

Девочка не понимала ничего, но чувствовала, что речь идёт о каких-то людях, с которыми случилось что-то плохое.

И всё чаще она стала слышать за столом слово «взяли».

Теперь по вечерам то бабушка, то папа, реже – мама говорили «взяли». У папы «взяли» директора и главного инженера. У мамы «взяли» какого-то артиста. Он и играл плохо. И таланта – ни на грош. Девочка даже подумала: может, потому и взяли, что таланта мало. Пройдёт совсем немного времени, и она поймёт, что такое «взяли», а пока папа почти каждую ночь стоит у окна и смотрит во двор.

Иногда в тёмном дворе мелькают фары авто. Но в эти страшные часы девочка уже давно спала, прижимая мишку, а папа стоял в оцепенении. Иногда рядом с ним стояла мама, девочка – спала.

Но всё проходит. Ещё год – и девочка совсем подросла, 1938 год – шесть лет. Девочка уже знала, что такое «взяли». Бабушка как-то рассказала ей, но под большим секретом, что такое «взяли» и что такое «тюрьма». И какие бывают плохие и страшные люди.

– Как Змей Горыныч? – шёпотом спрашивала девочка.

– Даже хуже, – шёпотом же отвечала бабушка.

Вроде беда обошла квартиру стороной. Ни папу, ни Федю не «взяли». А неожиданно для всех приехали и забрали дядю Сёму. Тётя Фира за сутки очень изменилась. Она без стука вошла в комнату бабушки. Даже платок не сняла. Смотрела молча на бабушку огромнымыи чёрными глазами.

– Ведь его выпустят, – заговорила она шёпотом. – Ведь он же грузчик. Да, без образования. Ну подворовывал, кто не ворует? Только директор не ворует: ему всё приносят. Нет, его выпустят… Что же это я у вас сижу, он уж, верно, в комнате. – И она неожиданно зарыдала, медленно сползая со стула на пол.

А поднять её ни бабушка, ни девочка не могли. Папа был на заводе, мама – в театре. Так и промучились, пока не пришёл папа. Он всё и устроил. Отвёл Фиру в комнату, велел подготовить горячий сладкий чай и поискать родственников Фиры и Сёмы. А пока просил бабушку одну Фиру не оставлять.

А Фира, не раздеваясь, лежала на кровати. Слёзы текли, не переставая, и казалось, что она вместе со слезами становится меньше и меньше.

– Как же так? Шо ж это? Директору – ничего, бухгалтеру – ничего, а грузчику, Сёмке моему, – тюрьма. Ах, Боже ж мой, – шептала она в ночь, вспоминая счастливые дни с Сёмкой. – Нет, нет, надо пойти к Дубовому, к Будённому Семёну, ведь он, Семён Будённый, всё смеялся: ты, мол, Семён, и я – Семён. Тёзка.

Фира понимала, что никуда она не пойдёт. И Дубовой уже давно враг народа, да и Семён Михайлович трясётся, верно. Ещё бы, жена его оказалась шпионкой.

Фира горько заплакала и потом заснула.

А через семь месяцев в дверь позвонили. Открыла девочка. Перед ней стоял незнакомый дядька, в телогрейке, со сморщенным лицом, в облезлом малахае.

И пока не закричала тётя Фира, девочка так и не узнала в этом грязном исхудалом дяденьке Сёму Цыпкина.

Вечером следующего дня на кухне сидела вся квартира. Семён пил водку, ел винегрет и всё извинялся, что связно рассказать ничего не может. Нет зубов.

Фира подавала то пюре, то котлеты, то отварную мягкую морковь с черносливом, а Сёма рассказывал.

Папа девочки и дядя Федя выпивали, но молча. Иногда казалось, что это не встреча вернувшегося с того света, а поминки по усопшему. Может быть, оно и было правдой – Сёмы Цыпкина больше нет. А пришёл совершенно другой человек.

Правда, сосед дяди Сёмы Цыпкина, с фамилией Гурвич, дядя Яша, на кухне как-то сказал, что, мол, Семёну ещё повезло. Может, и наша власть, то есть наши Органы, не до конца разглядели сущность этого Семёна. У него, верно, и линия может быть с колебаниями.

Яша Гурвич

Девочка это поняла. У неё самой, когда она гуляет по двору, который, как каждый двор московский, раскопан, и там то ямки, то щели, то просто сучков полная куча, вот тогда у неё линия, по которой «идёт бычок, качается», всегда с колебаниями. И девочка падала. Не часто, но то локоток, то коленка, а то сразу и локоток, и две коленки оцарапаны. Да так больно иногда оцарапаны, что не хочешь, а заплачешь. Тогда одно спасение – бабушка. Она свой моток шерсти откладывает, девочку обнимает и тихонько шепчет. А запах папиросный, а ещё от кофточки немного лучком пережаренным, и слова целебные для ранок:

Так вот, на кухне дядя Яша про колебания грузчика Цыпкина сказал, а в углу сидел дядя Тимоша, сапожник. На кухне он и стучал, и тачал (так он говорит, а девочка – запоминает), и «лапу» ногами держал. Вернее, ногой, и подвязывал, так как вторая нога была немецким снарядом ещё в ту «германскую войну» отрублена.

Ну о дяде Тимоше девочка расскажет когда-нибудь, а сейчас она увидела, как дядя Тимоша на слова Яши, что, мол, наши Органы у Семёна Цыпкина «колебания» до конца не доглядели, его, дядю Яшу, к себе, в уголок кухни, подозвал.

Культурно так, пальцем поманил. Да как по уху ему жахнул! Вот девочка и увидела, ах, как это взрослые дяди крепко «по ухам» могут ударить.

Да так, что дядя Яша упал, затем сразу же вскочил и, неожиданно для всех очевидцев, согнувшись немного, побежал в свою комнату.

А бабушка сразу девочку отправила в комнату тоже и сделала выговор дяде Тимоше. Правда, девочка слышала, под конец выговора вдруг произнесла:

– Ты, Тимофей, просто молодец! Не будь Маши [3] – я бы тебя на себе женила.

– Дак я языков-то ваших, французских, не знаю, – смущённо бормотал Иван Тимофеевич, разыскивая свой костыль.

На кухне с дядей Иваном Тимофеевичем, или Тимошей, спорили многие. Увещевали Тимошу, мол, что это за безобразие. Тут вон во дворе «козла» забивают лбы жирные. Но оказывается, все инвалиды. А ты, Тимофей, и трудящий, вон, к тебе с каблуками да набойками таки чуть не очередь, а инвалидность почему-то запросить не можешь.

Но всё разъясняется, когда Тимоша вечером с папой девочки да с Фёдором и, ежели успеет, с Семёном Цыпкиным принимали.

В этот момент счастливой коммунальной жизни им никто не мешал. Даже девочка, которой ой как хотелось послушать. Но изгонялась. И тётя Фира, и Лёля, и мама, и бабушка – только так, незаметно винегрет поставят и уважительно скажут:

– Ну чё вы, мужички, как студенты? У Фиры токо котлеты подогреть, а вы всё огурец да лучок-стручок – это ли закуска для здорового организма?

Выпивающие благодарили. За заботу. Тем более завтрева воскресенье. Иногда к ним присоединялась Дора Семёновна – штукатур. Бригадир. А вот найдите бригадира, который бы не «присоединялся»!

Так вот, Тимофей отказывался подавать на инвалидность по причине страха (!).

– Вон, глядите, мужики, я же орган свово тела, ногу, потерял в 1915 году. А война-то – это и Ленин, и наш вождь Сталин определили – была полностью импиристическая. То есть, значит, я воевал за буржуазный класс. А после семнадцатого года чё полагается? Тем, кто защищал капиталистов? Во, то-то же! Да ежели я признаюсь, и ещё Георгий у меня Маша сохраняет, то что мне будет? Вон, Сёмку Цыпкина за утечку картофеля и нанесение вреда советской столичной торговле помутузила власть почти год! Да Семён умён – зубы в залог оставил, и его власть токо пожурила легонько. А мне тогда за защиту царя, веры и отечества что будет?! А?!