Время жить. История одной квартиры - Казарновский Марк Яковлевич

Это когда и дядю Цыпкина «взяли», и у Розенбергов – сына Макса, вождя комсомола, тоже «взяли».

Поэтому-то их, Розенбергов, сразу в одну комнату из двух и переселили. Во как!

Но более всего девочка любила посещать комнатку при кухне. Там жила пожилая тётенька, и мама девочке советовала в гости к тётеньке приходить.

– К ней мало кто заходит, девочка моя. Ты её радуешь, так что приходи к ней почаще. И запомни, входишь к тёте Прасковии – говори ей: «Бон жур!» Это по-французски – «добрый день». Ей будет приятно.

Девочка весь коридор, пока дойдёт до закутка на кухне, повторяла: «бон жур, бон жур, бон жур». Определила: если быстро повторять, как считалку, то получается «бужу, бужу, бужу». Во, оказывается, какой интересный и странный этот язык – французский.

Прасковья Евстахиевна Троппе, что жила в закутке, была когда-то владелицей этого прекрасного дома. Теперь жила в этой маленькой каморке. Ходила к ней её бывшая горничная Пелагея – ныне швея-мотористка на Трёхгорке.

А тётя Прасковья, как и бабушка девочки, курила и читала какие-то большие, в кожаных красивых переплётах книги.

«И что это все бабушки курят? – удивлялась девочка. – А нам, детям, говорят – ни в коем случае!»

Значит, решает девочка, надо ждать. Когда будешь становиться бабушкой, тогда и закуришь.

Тётя Прасковья любила, когда приходила девочка. Сразу спрашивала, не изволит ли девочка испить чаю.

Девочка соглашалась и уже начинала хозяйничать в закутке. Расставляла чашки, голубые-голубые. Лёгкие-лёгкие. Их было всего две, и блюдца два.

Тётя Прасковья говорила, что чашки эти – ещё гарднеровские. Чудом, мол, сохранились.

Это девочка хорошо понимала. Ведь она-то знала, как легко выскальзывают из ручек блюдца, чашки, розеточки разные. Ба-амц – и разбились.

Бабушки ругались в таких случаях. Объясняли, что уж таких теперь – нигде и никогда.

Поэтому девочка делала всё осторожно. Да и несложно: две чашки, два блюдца и две чайные ложечки.

Они, ложечки, были тоже интересные, С завитками и буквами. Тётя Прасковья говорила: это, мол, её «инициалы». Это девочка поняла. Завиток «Пы» – это Прасковья. А крючочек «Т» – это Троппе. Значит, такая фамилия была у тёти Прасковьи.

Ох, как всё сложно у этих тётей-бабушек.

А дальше тётя Прасковья рассказывала девочке разное. Да такое интересное, что просто ах. Только бы понять. И не забыть рассказать вечером папе, маме и бабушке. Да и про Мишку не забыть. А рассказы такие, что даже папа – и то слушал внимательно. После пересказа девочка отправлялась на горшок и спать, а папа начинал курить и тихонько жене говорил: «Вот ведь свинство какое! Нет, если государство – неблагодарное, то хорошего от него – не жди».

Девочка рассказами тёти Прасковьи была так увлечена, что по утрам, даже не поев кашки манной, бежала к Прасковье Евстахиевне. Впрочем, отчество выговаривать ей приходилось с трудом.

Да и поход в эту дальнюю комнату в коридоре был интересен. Потому что комнатка бабушки Прасковьи была недалеко от кухни.

Проходя мимо кухни, девочка всегда вспоминала вокзал, с которого они с папой уезжали на дачу, где-то в районе Голутвина. Вот ведь. Запомнила девочка это название. Видно, высаживались они в Голутвине. А паровичок шипел, пыхтел, скрипел, свистел и ещё издавал различные звуки. Они и пугали, и не очень. Ведь рядом был папа, так что особенно страшно не было.

Девочка Маша и любимый мишка

Девочка видела, что и медведь, которого она всегда с собой брала, и военный Карацупа – не испугались совершенно. А куклу-принцессу девочка в путешествия не брала. Уж очень она красивая и тоненькая. Сломается в два счёта, а где ещё возьмёшь принцессу? Конечно, нигде. Как говорила бабушка, времена сейчас уж очень «чижолые». Поэтому желательно ничего не разбивать и слушаться старших. Они всё знают. А другие принцессы, мол, ещё не родились.

Так девочка и пробегала мимо дверей Палыча, дяди Фёдора и Тимофеича-сапожника, мимо Цыпкиных и Гурвичей, мимо Розенбергов – и вот заветная, оцарапанная, с выцветшей краской дверь тёти Прасковьи.

А отчество девочка не выговаривала. И ещё. Девочке ходить-бродить по коридору квартиры да заглядывать в комнаты Палычей и Гурвичей разных не возбранялось.

Только и бабушка, и мама ей наказывали: ежели идёшь к тёте Прасковье, стучаться обязательно. И слушаться тётю Пелагею, если она там будет. И ещё – не называть её бабушкой. Только – тётя Прасковья.

А ходить к ней разрешали. Хотя другие жильцы особо не заходили к Евстахиевне. Считалось, так на кухне судачили, что она «под колпаком» у Органов. И ежели что – поволокут и остальных. Как Сёмку Цыпкина. Поэтому говорили для девочки не очень понятное – «себе дороже» – и к Прасковье не заходили. А вот Маша стучала так культурно в дверь, слышала хрипловатый голос «Открыто!» – и заходила. Ах, вы и не представляете, в какой мир попадала девочка. Да и сама Маша, когда стала совсем взрослой и уже серьёзной девушкой, только тогда поняла, какое это было счастье – быть в гостях, оказывается, у баронессы Прасковьи Евстахиевны Троппе.

Мы уже говорили, Прасковья Евстахиевна девочку привечала. Да это и известно – все бабушки да дедушки маленьких любят. Особенно когда одни в маленькой каморке при кухне сидят. Да собеседники бывают очень редко. А Пелагея, бывшая горничная, не в счёт, с ней уж давно всё говорено-пере-говорено.

Девочка же Маша была милая. Сидела на табуреточке спокойно и разинув рот слушала тётю Прасковью.

А Прасковья Евстахиевна увлекалась и постепенно залетала в такие «дали» и «выси», что потом, вернувшись в каморку, долго дышала и спрашивала у девочки:

– Ох, Маша, что это я, что было-то?

Маша степенно отвечала:

– Дак мы счас были на кофие у княжны Марии Павловны. А затем поехали на военные действия.

Всё это говорить и запоминать Маше было непросто. Но как же всё было волнительно.

Уж совсем не хотелось откликаться на зов бабушки Ревекки. Она к тёте Прасковье заходила нечасто. Всегда извинялась, что Маша-де время ваше отнимает.

И почему-то называла её иногда Полина Генриховна. Да и говорить они начинали не по-нашему. Оказалось, что это – немецкий язык. Очень простой. Уходишь – скажи: «Гутен абенд, майне дамен». Дамы, Прасковья да Пелагея, смеялись и девочке тоже желали светлого, тихого вечера.

Да какой он может быть тихий, когда вон уже по рупору, что на кухне, поют каждый день: «На границе, мол, тучи ходят хмуро, и край огромный тишиной объят, и часовые наши все у берегов Амура с собакой на границе с ружьями стоят». Вот так пересказывала Маша тёте Прасковье главные политические новости.

И спешила к своему Джульбарсу и Карацупе, которые строго смотрели на красную чёрточку в конце дощечки. Это – граница.

Заходили к Прасковье Евстахиевне и другие жильцы. Но были, как правило, не очень долго. Так как дамы в основном сворачивали темы бесед на парижскую жизнь, которую, все знали, Прасковья Евстахиевна в молодости (с папенькой) изучала.

Но всё-таки и Сёму Цыпкина с женой, и Розенбергшу Розу Марковну, да и других Прасковья Евстахиевна принимала. Только не очень надолго. Так, житьё-бытьё, здоровье и «ох, дамы, что-то я притомилась, пойду прилягу».

Благо идти было недолго. С кресла встал – да на кушетку, она же и кровать, вот и все походы.

Правда, в церковь Елоховскую Прасковья ходила исправно. Цыпкины шёпотом, сделав большие глаза, говорили, что там икона одна, дар Прасковьи Евстахиевны, такой неимоверной цены, что на неё даже бирку повесила Третьяковская галерея.

И был большой шум в храме Елоховском. Сам патриарх стучал посохом и громогласно объявил, что покарает власть мирскую, ежели она посягнёт на святыню Елоховского храма. Пока все затихли.

Теперь коротко расскажем о Прасковье Евстахиевне, чтобы была ясность у нас, кто же потчует рассказами нашу Машу и других жительниц многокомнатной квартиры. Маша приходит сразу, обнимает мишку – и спать. Ей даже иногда снятся короли и рыцари. Конечно, многого не понимает. Но годы летят. И уже взрослая девушка Маша с огромной теплотой будет вспоминать тётю Прасковью и её рассказы.