Время жить. История одной квартиры - Казарновский Марк Яковлевич

Извините, просто жуть!

Так вот, Прасковья Троппе имела комнатку при кухне. И была счастлива.

В комнатке умещалась приходившая два-три раза в неделю бывшая горничная Пелагея.

И ещё была табуреточка, на которой сидела Маша и слушала истории тёти Прасковьи. А Прасковья Маше, мы уже говорили, была рада.

Она увлекалась, рассказывала свою жизнь, забывала, что Маше-то шесть-семь лет от роду. Да и Маша, многое не понимая, неслась вместе с баронессой по её такой диковинной жизни.

И ещё. Был у Прасковьи Евстахиевны сын. Этот мальчик был усыновлён баронессой давно. Ибо своих детей она, к несчастью, иметь не могла. Он закончил военное училище. Даже был вольноопределяющимся в Первую мировую. Но пропал в годы Гражданской.

И всё. Пропал. Правда, уже в тридцатых годах пришёл к Прасковье этакий неприметный. Сказал твёрдо:

– Я, баронесса, верующий и перед любой иконой клянусь: сын Ваш – жив. И ещё раз жив. Больше ничего не знаю.

А Прасковье стало почему-то легко и счастливо.

Теперь можно жить спокойно, а там судьба сама решит – когда, как, кого и где.

Всё начиналось вот как. Девочка Маша вежливо, как учила её мама, да и бабушка тоже добавляла, так вот, Маша вежливо стучала в дверь тёти Прасковьи.

– Открыто, – хрипловато отвечала хозяйка комнаты, тётя Прасковья Евстахиевна.

Далее Маша уже знала ритуал.

Но вначале немного об обитательнице этой комнатки, каморки, закутка. Да как ни называй, комнатка маленькая.

А жилица в ней, Прасковья Евстахиевна, уже в значительных годах, женщина вполне достойных размеров. И хоть и хочется девочке назвать тётю Прасковью бабушкой, но как-то не получается. Ведь лицо у неё почти без морщинок, и глаза голубого оттенка. Ох, Маша видела, видела, иногда взгляд тёти Прасковьи бывает такой хитрый, такой озорной, что куда там.

И одета не в кофты да юбки сплошь мятые, не повязана платком не первой свежести. И на ногах нет тапочек изношенных, ибо после хозяйки тапок они переходили к следующему поколению. Нет и нет! Знала Маша: любую вещь надо беречь. Ибо они, эти вещи, достаются с трудом, потом и большими, как баба говорит, нервами.

Ещё бы, Маша ведь слышит, как мама, собираясь в театр свой, всегда с плачущим голосом обращается к маме, то есть Машиной бабушке:

– Ну, мама, ну когда же это кончится? Нечего надеть совершенно. Ей-богу, лучше перейти в цирковые. Там надел рейтузы или гетры, да что ни надень – никто даже не обернётся. Ты ведь – цирковой. А я в этом «Мейерхольде» – просто как белая ворона.

Бабушка парировала всё это очень спокойно:

– Ты бы, актрисулька, пошла на завод, учётницей, например, вот всё враз бы и наладилось. Был бы у тебя муж Ардалион, – и тут они начинали смеяться.

Когда мама уходила, Маша спрашивала у бабушки:

– Ба, а, ба, почему, когда вы с мамой говорите «Ардалион», вы всегда смеётесь?

– Да потому, деточка, что мужчина с таким именем никогда пьяницей или выпивающим быть не может.

Девочка так и не поняла, почему Ардалион не может просто выпивать. Конечно, уважаемый читатель, девочка имела в виду под словом «выпить» только водичку. Или кипячёное молоко – это когда болит горло.

А уж полное понимание этого слова «выпить», да ещё с добавлением «здорово выпили», придёт к девочке гораздо позднее.

Утренний визит Маши начинался с того, что Прасковья Евстахиевна обращалась к Маше по-немецки.

Со второго раза Маша запомнила, что «гутен морген» – доброе утро, а «вас воллен зи» – что, мол, вы изволите.

Маша не терялась, а вежливо и даже немного важничая отвечала:

– Гутен морген, фрау Прасковья, – после этого Прасковья Евстахиевна заливалась смехом, да и Маша ей вторила.

А когда была Пелагея, то хохотали все три.

А что, жизнь-то и не так уж плоха. Маша знала, будет очень много интересного. Сначала – «заверни», а потом – кофий. Но всё по порядку.

На самом деле после небольшой паузы тётя Прасковья, внимательно глядя Маше в глаза, шёпотом спрашивала:

– Что, майне фройлен, «завернём»?

– Да, да, – важно отвечала девочка и шла к маленькому столику, на котором лежал блокнотик с бумажками.

Бумажка отрывалась, Маша сгибала её, но не посередине, а с краешку. И подавала тёте Прасковье.

А Прасковья Евстахиевна шуршала, шуршала в складках красивого платья, аж до пяток, и доставала вещь изумительную.

Маша даже не ахала – просто зачарованно смотрела на это чудо. Портсигар. Про него, кстати, просила тётя Прасковья никому не говорить.

Маша часто его разглядывала. Вот уж точно, чудо, как он был хорош. «Тяжёлый, блестящий, золотой», – шёпотом говорила Пелагея, которая при тёте Прасковье была постоянно, три раза в неделю. Остальное время – на фабрике. Но это чуть позднее.

А пока – наш портсигар. Он сверкал разными каменьями. Сбоку была надпись. Девочка ещё не очень могла прочесть. А тётя Прасковья поясняла:

– Написано, Маша, государем-императором Николаем Вторым, царство ему небесное, и подарен этот портсигар моему папеньке, когда он уже второй завод в Москве поставил. А государь вот что на подарке написал: «За верность и усердие». Видно, очень государя заботила эта дефиниция – верность.

Маша, конечно, мало что поняла, кроме того, что сам царь папеньку Прасковьи благодарил, и вот на те – подарок. Золотой!

Этому как раз девочка Маша не удивлялась – какие же ещё подарки дарят цари, как не золотые.

Однако ритуал утра продолжался. Была насыпана махорка из портсигара, ловко свёрнуто всё в трубочку, слюной тёти Прасковьи подклеено, и вот, нате пожалте, папироса.

Теперь – огонёк. Спичечная коробочка с интересной этикеткой – например, «пионер – чему-то там пример». И нарисован мальчик с красным галстуком. Девочка уже знала, что и она будет пионером. Только нужно немного подрасти. А это не за горами. Уж и мама, и бабушка, и даже папа говорили: «Ну куда ты растёшь? Куда?»

Девочка знала куда, только не говорила. Как куда? Конечно, конечно, только вверх.

Так вот, папироска с махоркой была раскурена, и девочка уже знала: сейчас у тёти Прасковьи несколько минут, как она говорила, божественного стояния.

– Это, – говорила она девочке шёпотом, – когда ты стоишь вроде бы перед Господом. И ничего не просишь. Просто благодаришь, что он есть.

В такие моменты девочка тихо сидела на своей скамеечке, смотрела в мутное, давно не мытое окошко и думала, что она скажет Господу, когда станет большая и тоже будет стоять перед ним.

Правда, как и тётя Прасковья, покуривая хорошо завёрнутую папироску с махоркой.

Только вот нет такого сверкающего каменьями портсигара. Но, может, со временем и появится. Кто знает.

– Ну-с, фройлен Мария, о чём мы сегодня будем разговор вести? Вот что. Давай я тебе расскажу, как я была сестрой милосердной в Первую, великую войну. Да и на фронте была.

– Где пушки?

– И пушки, и пулемёты. И кровь. И гибель – это война, деточка. Так как, рассказать?

– Ой, конечно, у меня ведь есть солдат Карацупа, который охраняет границу. С Джульбарсом, – серьёзно отвечала девочка.

Как ни странно, она эти рассказы о войне любила. И папа, и мама, и бабушка – нет-нет да войну упоминают.

Маше иногда казалось, что эта такая мрачная война, как туман или дождь, витает по квартире. А может, даже и по улицам, где стояли ещё в садах домики немецких промышленников, ставших, на свою беду, россиянами.

– Так как, рассказывать?

– Конечно, конечно.

– Ну раз так, то ты сиди на скамеечке, как я тебя учила, спинку только прямо. Тогда ты вырастешь стройной девочкой и любой молодой офицер, проходя, будет оборачиваться и говорить: «Ба-ба-ба, какая чудо как стройная барышня!» – а ты ему в ответ: «Пуркуа па [4], сударь». Вот тут он и погиб. Ибо шалопайничал, языков не учил и, что ответить, не знает. Стоит растерянный и красный, друзья его, офицеры, смеются, чё, мол, барон Тизенгаузен, мадемуазель и ответить затруднительно. Ха-ха-ха! А ты идёшь, такая совершенно стройная, и мимо им, офицерам этим, шалопаям, улыбаешься. Ты же – королева.