Маша слушала, открыв рот, а спинку-то выпрямляла. И хоть и трудно, но держала.
Что говорить-то, красота – это тяжело, но надо. Она чувствовала: быть королевой – ох как хорошо, но нелегко. Ведь спину всегда нужно держать прямо.
– Ну так что, будешь слушать про сестру милосердную?
– Да, да, да, – девочка даже немного испугалась.
Но напрасно. Ибо, откроем секрет, Прасковья Евстахиевна, до 1917 года – баронесса Полин Генриховна Троппе, рассказывала девочке о жизни с огромным удовольствием. Ибо увлекалась, и рассказы уже шли не для девочки. А для себя.
* * *
– Так вот, я ходила в школу сестёр милосердия, и мне, деточка, это нравилось. У меня, скажу без хвастовства, хорошо получалось. Перевязывать, гипс положить, хирургу ассистировать, гнойные раны чистить. Да больных или немощных обиходить. Помыть да переодеть.
Маша тут же оживилась.
– Ой, тётя Прасковья, у моего мишки беда. Всё время животик расходится и опилки сыпятся. Он даже похудел.
– Ладно, деточка, приноси мишу, я его враз вылечу. Я же милосердная, – и Прасковья Евстахиевна чему-то улыбнулась.
И рассказала, почему улыбается. Вспоминает свой роман военный.
– А почему, деточка, я пошла в милосердные сёстры? Началась эта Первая мировая война.
– Это когда белые напали на красных?
– Нет, деточка, это когда все напали на всех и так много стало раненых и погибших, что до сих пор плакать хочется. Ну что, завернём?
Девочка принесла листочек, закрутка состоялась, руки у баронессы были ловкие и ладные. И в комнате снова поплыл резкий, но и сладковатый дымок крымской махорки.
Что говорить – сестра милосердия.
– Я с подругами – сразу на краткосрочные курсы. Училась на курсах, кстати, с императрицей Александрой Фёдоровной. Мы с ней и подружились, хоть она, конечно, постарше была. Да великие княжны Ольга и Татьяна стали просто профессиональными сестричками. Татьяна была очень смешливая. Несёт, помню, горшок из-под раненого и хихикает, хихикает.
Знаешь, как это называется, деточка? Нет, не знаешь. Ещё рано. Называется это – молодость.
А императрица меня привечала. Иногда, когда никого не было близко, она со мной тихонько говорила по-немецки. И оглядывалась, совсем как девчонка.
Да что говорить. Наша царская семья первая всё отдала. В залах Зимнего был лазарет аж на тысячу раненых. И в Царскосельском дворце был госпиталь. Мы с государыней ничем не гнушались. С неё, бедняжки, пример брали. Что перевязать тяжело раненого, что ассистировать при операциях. А Мария Фёдоровна [5] уж госпиталей пооткрывала и в Москве, и в Минске, и в Тифлисе.
А санатории в Крыму, а перевязочные отряды, а военно-санитарные поезда?.. – тут Прасковья Евстахиевна замолчала и снова зажгла свою самокрутку.
Расстроилась. Ещё бы. Такая война. Такая гибель, кровь, увечья. И что особенно грустно – никто даже спасибо не сказал. Вот она какая, новая власть-то. Всё считает, что, как там поётся, «ни бог, ни царь, и не герой, возьмём мы всё своей мозолистой рукой».
Девочка, конечно, мало что поняла. В общем, тётя Прасковья кого-то ругала. А так как в квартире коммунальной всегда все кого-то ругали, то девочка особо и не удивлялась.
Ведь тётя Маша, жена дяди Тимоши-сапожника, часто ругала дядю Тимошу. А тётя Фира всегда была недовольна мужем Сёмой Цыпкиным. И тётя Дора всегда ругала мужа. Даже выталкивала его из комнаты и кричала:
– Идиот, растяпа, видеть тебя не могу!
Да и Фёдор ругал свою красивую Лёлю. Но скорее, как понимала девочка, даже не Лёлю, а её маму. Всё время говорил при баталиях: «Твоя мама, твою маму…»
Но вот папа девочки никогда маму не ругал. И бабушка на девочку тоже почти не ворчала.
И дядя Моисей Уманский свою жену не ругал. Всё говорил: «А ты мне супчик сварила, моя незабудочка?» Во как!
– Ну вот, дальше – больше. Мы, сёстры, работаем как каторжные. Но самое интересное – когда с санитарным поездом мы, милосердные, ездили на фронт.
Конечно, в первой линии, в вагонах, мы почти не бывали. Все наши пункты помощи – лазареты, перевязочные, санитарные лошади, сани, телеги и другое – находились километрах в пяти – десяти от первой линии.
Но всё равно – и интересно, и страшно. Рассказать, как первый раз я там оказалась?
– Да, конечно, тётя Прасковья.
– Хорошо, давай только, Маша-Маняша, завернём, а?
Маша несёт бумажку и спички. Тихо, даже захотелось задремать. Но нельзя.
Во-первых, интересно как, война!
Во-вторых, нужно спинку держать прямо.
И в-третьих, Маша уже знает, что Евстахиевна и про княжон-принцесс расскажет.
Ох, ох, интересно! Ах, ах, страшновато. Только слушай и не спи.
Девочка не спала. Спинку (иногда) держала прямо. И неслись перед ней виденья тёти Прасковьи.
Только ещё детские. То Карацупа бежал с Джульбарсом, кого-то пытался схватить. То мишка, придерживая животик, из которого опилки так и сыпались, стремился девочку закрыть от чего-то страшного, которое надвигалось, надвигалось. Как бы этого не хотели жильцы квартиры, дома, квартала и вообще всей такой не всегда понятной, но очень большой страны.
Иногда к Прасковье заходила и Фира Цыпкина. Просила разрешения, приседала на свободный стул и слушала.
– И что, Фирочка, не боишься заходить к баронессе?
– Ох, что вы, Прасковья Евстахиевна, после того, что с Сёмкой было, я уже ничего не боюсь, – отвечала тётя Фира, испуганно оглядывая уголки комнаты.
Да-а-а, почти навсегда остался этот страх у Фиры. Да и у дяди Сёмы Цыпкина тоже.
* * *
– Ну да ладно. Вот я расскажу, как мы, санитарный отряд, на фронт ездили. Аккурат под Рождество [6]. А Рождество – это тишина. Вот Маша наверняка не знает. Да и Фира, – тут тётя Прасковья усмехнулась, – не в нашего Бога верующая, тоже слабо представляет, что происходит. А в этот день происходит в Вифлееме Иудейском святое действо: пресвятая дева Мария рождает ребёнка – Бога Иисуса. Для всех христиан, запоминайте это, это праздник радости. Праздник надежды. Праздник волшебства.
Тут Фира Цыпкина не удержалась:
– Ах, как же вы красиво говорите! Вот наши раввины так не могут. В основном поругивают нас. Да их и мало осталось-то.
– Так вот, дамочки, только седьмого января мы этот праздник и празднуем. Он – семейный. Семьи собираются, застолье организуется. И к друзьям заходят, и бедным уж помогают обязательно.
Мой папенька богадельню в сельце Измайлово построил. Так каждое Рождество такие столы накрывал, что, мне рассказывали, вполне респектабельная публика приходила. Правда, лепту свою, не жадничали, привносили.
Вот, Машенька, запомни: как седьмое января наступит, ты маму-папу-бабушку поцелуй и кому-нибудь чем-то да помоги. И ты, Фирка, не жучь своего Семёна, он у тебя муж отменный. Только, конечно, напуганный. Да кто не напуган-то?
Вот начальство нашего санитарного отряда и приказало всем нам подобрать подарков – и на фронт. Я как попала да впервые окопы увидела и солдатиков, что в них ползают, так и поняла, какое это для бойцов счастье – привет из тыла.
А.А. Лавров. С Рождеством Христовым. Открытое письмо. М., 1915. 1 л. Изображения включали в себя также строки из гимна Российской империи – «Царствуй на славу нам» или «Царствуй на страх врагам»
А.А. Лавров. Христос Воскресе. Открытка поздравительная пасхальная. Репринт. М., 2014. ГМИЛИКА. КП 67244/009. 18428639. Государственный центральный музей современной истории России
А.А. Лавров. С Рождеством Христовым: Царствуй на страх врагам. Открытое письмо. М., 1915. 1 л.
