Все за столом смеялись, объясняя Тимоше, что уже давно весь район Бауманский знает, как, когда и где Тимоша ногу потерял.
Но Тимоша на уговоры не поддавался. А принимать – продолжал. Особенно с друганами. Да так было хорошо, что все после четвёртой рюмки дружно восклицали: «За всё хорошее!»
А девочка быстренько укладывала игрушек спать, обнимала мишку, который лапки никак не складывал и глазки не закрывал, и засыпала крепко и немедленно.
Правда, ей снилось разное, но она была ещё маленькая. Мало ли что может привидеться.
А мишка глазки не закрывал и продолжал чуть грустно смотреть на этот непонятный мир, где много людей и все двигаются. Нет бы, как он, мишка, сидеть чуть грустно в уголке, где девочка оборудовала проживание своих игрушек. Да было-то их – кукла и пограничный солдатик с собакой. Девочка уже знала: собаку зовут Джульбарс, а солдатика – Карацупа.
Но компания игрушек у девочки была тихая и, мы бы сказали, ласковая. Карацупа кормил Джульбарса и наблюдал за чёрточкой, которая называлась границей. А кукла якобы меняла наряды и была хорошенькой. Видно, хотела понравиться и Джульбарсу, и Карацупе, и большому мишке. Вот какая жизнь шла у девочки.
У взрослых всё было несколько иначе. Шёл ведь 1937 год, и квартира девочкина немного попала в эту мясорубку. Мы уже слышали, Сёма Цыпкин отделался всего-навсего большим испугом. И теперь осторожно так Фире намекал: давай исчезнем из Москвы.
Ещё не знали «обыватели», что в других населённых пунктах – свой Орган и он не дремлет. Иначе – выполняет то, что «спускают» из Центра, да и обязан проявлять инициативу.
Продолжая вместе с девочкой путешествие по квартире, мы приходим в комнату Розенбергов. Бабушка звалась Роза Марковна и девочку всегда привечала. Девочка садилась на табуретку и совсем «по-взрослому», иногда даже вздыхая, обсуждала с бабушкой Розой кухонные дела. Мол, опять Яша Гурвич залил плитку манной кашей, а Борька Ефимов ей, девочке, отвесил, пробегая на улку, больного щелбана.
Роза Марковна относилась к этому серьёзно, и вместе с девочкой они приходили к выводу, что обитатели квартиры номер 62 ох какие все разные.
Что до «врагов народа», которыми оказалась Москва переполненной, то у Розы Марковны был арестован сын, Розенберг Макс Соломонович. Он вместе с Косаревым и другими ребятами был на руководящей комсомольской работе, член ЦК ВЛКСМ, и отсидел – его одного из многих не расстреляли. Был освобождён и реабилитирован в 1955 году. Стал геологом. Но уже давно потерял семью, в Москве жить не стал.
На всю жизнь обожгло одного из комсомольских вождей. После реабилитации приехал повидать маму, жену и дочку. Правда, неожиданно повидал человека, который и угробил всё ЦК.
Макс сидел, пил чай. Френч ещё тех, славных 1930-х годов, висел на нём, как на вешалке. А напротив сидела женщина и плакала. Не стесняясь и не обращая ни на что внимания, просто-таки рыдала. Но не громко.
В этот момент вошла Маша. Явно не вовремя. Женщина оказалась бывшим секретарем ЦК ВЛКСМ, которая и посадила весь руководящий состав комсомола в тридцатые годы. Почти всех расстреляли. А сама она в конце концов сошла с ума и стояла у дверей ЦК ВЛКСМ и просила у каждого входящего простить её. Маша от Розенбергов вышла удивлённая. Она впервые видела, как взрослые люди плачут. Да так безостановочно.
Вот те на… Ведь ей бабушка рассказывала, когда девочка плакала, что вот, смотри, взрослые ведь не плачут, а им, может, тоже больно.
Оказалось, ошибалась бабушка, ещё как взрослые плачут.
Ох уж эти бабушки.
Но вернёмся в предвоенные годы.
Ещё была комната, куда девочка любила заходить. Вернее, почти во все комнаты заходить интересно. Во-первых, её почти сразу угощали. Или ириска, или кусочек сахара. А может, и сухарик.
Во-вторых, начинали беседу, как с большой. Дядя Моисей Уманский вообще обращался только на «вы». Во как!
Он, дядя Моисей, был директором магазина тканей, что на улице Чернышевского.
Моисей Уманский
Девочка знала, за что дядю Моисея в квартире осуждали.
Впрочем, кого и за что в квартире поругивают, включая и её, девочку Машу, она знает. Недаром делает утренний обход помещений.
Так вот, дядя Моисей всей квартире объяснил раз и навсегда, почему он не меняет свой потёртый, грязноватый, засаленный костюм. Кстати, девочка это понимала очень даже. Сама рейтузики свои никогда бы и не снимала. Ладно, что испачканы вареньем, и бульоном, и ещё разными разностями.
Зато они такие удобные, такие тёплые, такие домашние, что любо-дорого.
Жаль, очень жаль, но приходилось слушаться бабушку и всё-таки рейтузики менять. Особенно, но это по большому секрету, когда девочка заиграется и неожиданно описается. Тогда рейтузики снимаются. Надевают штанишки с тугими резинками, и девочка сразу вспоминает высказывания дяди Моисея.
Он на кухне дядям Палычу, Феде и сапожнику Тимоше внятно объяснял:
– Да, это таки уже старый и засаленный костюм, но я потому и директор магазина уже 15 лет, что костюм не меняю. Ну-ка, покажите мне, где сейчас директора, что костюмы меняли да дачи покупали. Правильно, трудятся на природе. В основном на лесоповале. Это, говорят, полезно. Там и солнце бывает. Место называется – Солнечное Коми.
После такого разъяснения народ коммунальный к дяде Моисею проникся ещё большим уважением.
Палыч же, кухонный резонёр, как его называла бабушка девочки, резюмировал:
– Я и говорю, народ этот держится умом. Вот наш бы директор всё давно пропил и сел лет на пяток. А Моисеич ещё всех нас переживёт.
* * *
Нет, утром у девочки Маши дела были. Это когда мама на репетиции, папа – на работе, бабушка суп готовит и, конечно, оторваться от кипящей кастрюльки не может. Тут-то девочка и начинает утренний свой обход.
Она смело идёт и к Розенбергам, с бабушкой Розенбергшей, так её Палыч называет, они обсуждают и внучку Ингу, что уже, вот кошмар-то (!), начала губы красить, и Тимошу-сапожника, что никак не может решиться попросить у государства протез для ноги.
– Да, может, и правильно. Что государство наше, рабочих да крестьян, по пустякам беспокоить, – и Роза Марковна почему-то тяжело вздыхала.
Девочка ей подражала и тоже недоумённо разводила ручками. Совсем как медведь, с которым ах как удобно и тепло засыпать.
Заходит и к Ефимовым. Но это – когда Борьки нет. Уж он, противный, всегда ей не сильно, но подзатыльник отпустит.
Что говорить, Борька непутёвый, и во дворе его многие мальчики опасаются.
А дядя Ваня и тётя Даша, его жена, – хорошие.
Дядя Ваня, как в подпитии говорил Палыч, вёз на трамвае из Финляндии самого дедушку Ленина.
– И привёз, на свою голову, – всегда добавлял Палыч и хохотал.
Тётя Даша их всех ругала, мол, надо уже на завод идти, а они всё на кухне толкутся.
Завод делал трамваи и ещё какие-то машины. Но, как говорил Палыч, чего ни клепай – всё равно получается танк.
Ваня Ефимов
Даша Ефимова
Тут на него все шикали и так строго говорили:
– Смо-о-отри, Палыч, доболтаешься!
Как-то даже повесили на кухне плакатик: «Болтун – находка для шпиона».
Но плакат быстро перекочевал в туалет да и сгинул.
Но к Палычу девочка, по просьбе и мамы, и бабушки, не заходила.
Потому что в комнате он, Палыч, очень ругучий. И часто говорит: «Атить твою маму!»
Девочка про это выражение уж у бабушек всех спрашивала. Но разъяснений не получала. Видно, решила Маша, это выражение секретное.
Секретного вокруг девочки было много. Поэтому она решала: уж лучше играть с солдатом, собакой и куклой, чем видеть, как соседи все ходят бледные, потерянные и говорить даже с девочкой не хотят.
