— Притворяется! — визжит она, и ее голос срывается, как у хищной птицы. — Грязная девка! Думала обмануть меня?!
С этими словами она кидается к топчану и вцепляется в плечи Эолы, начиная грубо трясти ее.
— А ну вставай! Вставай, я тебе говорю, лживая тварь!
Мое сердце ухает в пятки.
Нет!
Если она продолжит, она может нащупать слабый, едва уловимый пульс!
Она может почувствовать, что тело не до конца окоченело! И тогда весь план рухнет!
Не думая, я бросаюсь к Агнессе.
Я хватаю ее костлявые, сильные руки, пытаясь оттащить их от Эолы.
— Матушка, что вы делаете?! — кричу я, и в моем голосе звучит неподдельный ужас. — Оставьте ее! Неужели вы не видите?! Она мертва! Неужели вам мало тех мук, что она претерпела при жизни?! Вы не в силах даже принять суровую правду, что она не выдержала ваших издевательств?
Мои слова бьют ее наотмашь.
Она отшатывается от Эолы и поворачивает всю свою ярость на меня. Ее лицо оказывается в паре дюймов от моего, и я чувствую ее кислое, злое дыхание.
— Еще одно слово, жалкое ничтожество, — шипит она, — и ты ляжешь в могилу рядом с ней. Поняла?
Я испуганно продолжаю всхлипывать. Главное — она перестала трогать Эолу.
Агнесса бросает на тело последний, полный ненависти взгляд и рявкает на стражников, столпившихся в дверях:
— Уберите это… отсюда! В поминальный зал, живо!
Когда тело Эолы уносят, я чувствую волну головокружительного облегчения. Первый этап пройден.
В холодном поминальном зале пахнет воском и увядшими цветами. Несколько сонных послушниц лениво перебирают черные церемониальные ткани. Никому нет дела до очередной умершей сестры. Никто не хочет прикасаться к покойнице. Я, продолжая изображать безутешное горе, вызываюсь помочь переодеть Эолу. Все только с радостью спихивают на меня эту жуткую обязанность.
И вот я остаюсь с ней одна.
Я осторожно снимаю с нее грубый балахон и облачаю в черную церемониальную рясу. Ее кожа ледяная, тело не слушается, как у сломанной куклы.
Мои пальцы дрожат. Я изо всех сил борюсь с желанием нащупать пульс на ее шее.
Верь ей, Лиара.
Просто верь.
Я должна верить.
Общая молитва — это полнейший фарс. Агнесса цедит слова сквозь зубы, ее лицо искажено от злости.
Пару раз она сбивается и откровенно проклинает «заблудшую душу, что своим упрямством уготовила себе дорогу в пекло».
В итоге, Агнесса сворачивает церемонию так быстро, как только может, будто боится, что покойница сейчас встанет и рассмеется ей в лицо.
— Оттащить гроб в рощу! — приказывает она. — Ты и ты, — она тычет пальцем в двух послушниц, — копать могилу.
Но я ее опережаю.
— Матушка, позвольте мне, — выступаю я вперед, и по моим щекам снова текут слезы. Я падаю на колени. — Я… я хочу быть с ней до самого конца. Позвольте мне выкопать для нее могилу.
Агнесса смотрит на меня с откровенным омерзением. Ей глубоко плевать на мои чувства. Она просто хочет поскорее избавиться от тела, от этого напоминания о своем провале. А потому, безразлично машет рукой.
— Делай что хочешь, — бросает она и, развернувшись, уходит.
Стражники выносят простой деревянный ящик, и я, схватив лопату, иду следом. Мое сердце колотится от страха и дикой, отчаянной надежды.
Процессия движется к небольшой роще за монастырскими стенами. Это третий раз, когда я выхожу за ворота с момента моего заточения, но я не чувствую облегчения. Воздух свободы пахнет сырой землей и хвоей, но для меня он пропитан тревогой.
Сердце колотится как обезумевшая птица. Пока все идет по плану, но расслабляться нельзя.
Самое страшное как раз впереди.
Вместе с еще одной послушницей мы начинаем копать. Лопата тяжело входит во влажную, каменистую почву. Работа тяжелая, но я не чувствую усталости.
Пока я копаю, я осматриваюсь. Роща довольно густая, в сотне шагов начинается настоящий лес. Патрулей не видно. Если нам удастся… если Эола очнется… у нас будет шанс сбежать.
Когда яма становится достаточно глубокой, стражники с глухим стуком опускают в нее простой деревянный гроб.
Агнесса выходит вперед. Ее лицо — непроницаемая маска скорби, но в голосе сквозит неприкрытое презрение.
— Мы предаем земле это тело, — начинает она свою «речь». — Сосуд упрямства и гордыни, отринувший смирение. Пусть ее душа найдет в смерти тот покой, что ее непокорный дух отрицал в жизни. И пусть ее судьба станет уроком для всех вас.
Во мне все кипит. Хочется вскочить, схватить лопату и запустить ей прямо в ее лицемерное лицо.
Урок? Единственный урок, который я извлекла в этой дыре — это то, что самые страшные демоны носят рясы. Но я сдерживаюсь. Я опускаю голову, и моя ярость превращается в новые, горючие слезы.
Я плачу по-настоящему — от гнева, от страха за Эолу.
Мы начинаем закапывать гроб. Другие послушницы, бросив по горсти земли, спешат обратно в тепло монастыря. Остаемся только мы с напарницей и Агнесса, которая стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами, как ястреб.
Я чувствую ее взгляд спиной, и от этого земля кажется еще тяжелее. Я стараюсь набрасывать землю на свою сторону могилы не слишком плотно, оставляя ее рыхлой.
Наконец, все кончено. Над гробом вырастает небольшой холмик сырой земли.
— Возвращайтесь, — бросает Агнесса.
Вот он, мой выход. Я роняю лопату и, спотыкаясь, кидаюсь к ней, падая на колени в грязь.
— Матушка, умоляю вас! — мой голос срывается от рыданий. — Позвольте мне остаться! Еще ненадолго! Поплакать… помолиться… Я только сейчас, когда ее не стало, поняла, как важны молитвы! Они… они успокаивают душу!
Агнесса смотрит на меня сверху вниз, и в ее глазах — ледяное сомнение.
— С каких это пор ты стала такой набожной, Лиара? Еще вчера ты смотрела на меня волком.
Мне страшно.
Ужасно страшно, что она не поверит, что сейчас просто пнет меня и прикажет убираться.
Но я поднимаю на нее заплаканное, перепачканное землей лицо.
— С тех пор, как не стало Эолы! — всхлипываю я. — Она была моей единственной подругой! Единственной, кто говорил со мной! А теперь я осталась совсем одна… У меня больше ничего нет… ничего, кроме молитв!
Напряжение повисает в воздухе. Я вижу, как она колеблется.
Мое отчаяние выглядит слишком искренним.
Может, она поверит? Может, ее тщеславие решит, что она наконец-то сломала меня?
Но в этот момент из-за деревьев выбегает запыхавшийся стражник.
— Матушка настоятельница! — кричит он. — Прошу прощения, но вам нужно срочно подойти к воротам!
— Чего еще?! — рявкает Агнесса, недовольная, что ее прервали.
Стражник сглатывает, переводя дух.
— Приехал его светлость. Герцог Моран. Он желает видеть вас.
Я напрягаюсь. Герцог? Здесь? Зачем?
Агнесса тоже сбита с толку.
— Чего ему надо?
— Он… он сказал, что хочет еще раз увидеться с леди Эолой.
Слова стражника бьют по мне, как удар грома. Воздух застревает в легких. Земля уходит из-под ног, а сердце останавливается.
Этого еще не хватало…
Глава 11
Ольга
Гадость.
Редкая, концентрированная гадость с привкусом горького миндаля и сырой земли заливается мне в рот.
Я с трудом сдерживаю рвотный спазм и заставляю себя проглотить эту дрянь.
Тело бьет крупная дрожь.
Все. Точка невозврата пройдена.
Первые несколько минут не происходит ничего, и в голову закрадывается паническая мысль: «А что, если не сработает?».
Но потом я чувствую, как кончик языка начинает неметь.
Онемение быстро ползет дальше, охватывая горло, губы. Вслед за ним по венам начинает расползаться глубинный холод, идущий от самого сердца.
Я лежу, глядя в потолок, и, как истинный врач, мысленно ставлю диагноз собственному телу.
“Так… начинается брадикардия… пульс падает…”
Сердце спотыкается, пропускает удар, другой, а потом начинает биться медленно, тяжело, как угасающий механизм.
