Однако интуиция отозвалась тревожным звоночком. Что такого в близости с диярами, раз за нее полагается такое щедрое вознаграждение?
Ноймарк неправильно трактовал мучительные размышления на моем лице, и пояснил:
— Речь не о романтической истории, если вы об этом подумали. Традиции таковы, потому что связь с дияром имеет свои… особенности. С той женщиной мы не были близки, и даже знакомы до ночи, когда она явилась на порог резиденции в таком отчаянии, что я не смог ей отказать. Только потом понял, какую ошибку совершил. Обычно историю женщин и их семей тщательно проверяют, как раз во избежание подобных инцидентов. Я тогда был молод, оступился первый и последний раз.
Как современной женщине мне вся эта история не понравилась в целом. Но я напомнила себе, что в чужой храм со своим уставом не ходят.
Я невольно оглянулась назад, туда, где остался мальчик‑умертвие с садовыми ножницами. В памяти всплыл его пустой взгляд.
— Просто попробуйте относиться к этому не как к ошибке, — посоветовала я, неожиданно даже для себя самой. — Вы проявили человечность и к матери, потерявшей ребенка, и к нему самому, почтив его память согласно традициям Конклава. Не так уж это и плохо.
Мышцы под моей рукой внезапно напряглись, и я вскинула взгляд на жениха.
В серых глазах промелькнуло нечто неуловимое: то ли раздражение, то ли растерянность. Но оно рассеялось, словно дым, так же быстро, как появилось.
— Я сохранил его тело не из милосердия, а потому что не мог нарушить слово, — мрачно произнес дияр и резко сменил тему: — Может, вы тоже поделитесь со мной какой-нибудь занимательной историей? Скажем, — он сделал многозначительную паузу, — о феноменально стремительном взлете баронства Фарелл.
Сердце пропустило удар.
Стало совершенно очевидным, к чему этот спектакль с прогулкой и вообще весь нарочито доверительный разговор.
Я сжала пальцы свободной руки в кулак, пряча дрожь. Спокойно. Нельзя показывать, что его вопрос застал меня врасплох.
— Взлет баронства Фарелл? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего феноменального. Трудолюбие, расчет и немного удачи. Разве не так это обычно происходит?
Ноймарк усмехнулся, и в его взгляде промелькнуло нечто хищное.
— Искренне не рекомендую играть со мной в игры, Оливия. Вы умны, но и я — не дурак. Совершенно точно умнее мужчин, которые вашими стараниями стали «удачей» для семейства Фарелл.
Я почувствовала, как внутри вскипело раздражение, горячее, почти обжигающее.
Дело было даже не в словах, которые он произносил, а в учтивой едкости, которая за ними не пряталась, а откровенно читалась.
Он говорил так, будто все знает, будто имел представление о том, через что пришлось пройти девчонке, забитой собственной семьей. Которую сломали настолько, что она решилась свести счеты с жизнью.
— Вы, кажется, уже составили свое мнение, — произнесла я, и голос дрогнул, несмотря на все усилия сохранить спокойствие. — Так зачем спрашивать?
— О, я вас задел? — хищно прищурился дияр. — А мне уж было показалось, что вашу броню ничем не пробить.
Меня действительно всегда было трудно разозлить, но Ноймарку это удалось с виртуозной легкостью.
— Вам весело? — я резко вырвала свою руку из-под его локтя. — Правильно, почему бы дияру не понасмехаться над жизнью девушки, которую он даже не знает? Просто потому, что кости ей не перемывает только ленивый. Очень достойное и соответствующее статусу занятие.
Я сделала шаг вперед, приблизившись к Ноймарку вплотную и глядя ему прямо в глаза.
— Оливия, ты должна, — передразнила я образ отца в памяти. — Будь послушной. Улыбайся. Будь милой. Ты, конечно, ошибка, но все же постарайся ради рода Фарелл, — я прищурилась. — Так смешно, что просто живот надорвать можно.
Закончив отповедь, я замерла, тяжело дыша, и в ту же секунду осознала, как сильно сглупила.
Выплеснула больше, чем следовало. Из искренней боли за судьбу Оливии и сочувствия к ней поддалась на такую очевидную провокацию и как на духу выложила то, что не собиралась.
На лице Ноймарка не осталось ни тени ядовитого сарказма.
Дияр молча придвинулся ко мне, сокращая и без того ничтожное расстояние, и вдруг резко, одним коротким движением привлек к себе, выбивая воздух из легких. Его пальцы твердо, почти жестко обхватили мой подбородок, заставляя продолжать смотреть ему прямо в глаза.
— Мне жаль, что пришлось пойти на эту провокацию, — медленно произнес он. — Хочу понять, кто такая Оливия Фарелл, но не располагаю достаточным временем, чтобы сделать это иначе, — некромант чуть прищурился. — Думается, она та, кто мне нужен.
Словно очнувшись, я резко оттолкнула его. Вряд ли смогла бы, силы были не слишком равны, но Ноймарк позволил мне это.
— Я наигралась в чужие игры, дияр. Не имею ни малейшего желания теперь играть еще и в ваши.
— Тогда сыграйте в свою? — легко, будто говоря о погоде, предложил он. — Кажется, мы могли бы друг другу помочь.
С губ почти сорвался совет отправиться по известному и совершенно нецензурному маршруту, когда я сделала шаг назад и споткнулась.
Ветер засвистел в ушах, напомнив о той злополучной ночи на набережной Невы, и я почувствовала, как падаю назад, потеряв равновесие.
В тот же миг сильные руки подхватили меня. Резко, уверенно, не дав коснуться земли даже кончикам волос.
Ноймарк вернул меня в вертикальное положение одним рывком, и притянул тем самым к себе так близко, что я почувствовала тепло его тела сквозь ткань одежды, услышала размеренный стук сердца, контрастирующий с бешеным ритмом моего.
Дыхание перехватило одновременно от испуга, от неожиданности и от внезапной близости, не похожей на ту, что была минуту назад, от которой по коже пробежали мурашки.
Я вцепилась пальцами в его предплечья, пытаясь обрести равновесие, но вместо этого лишь ощутила под ладонями напряженные мышцы.
Взгляд Ноймарка скользнул по моему лицу, от глаз к губам, задержался на мгновение, и в этом мимолетном движении было что‑то, от чего внутри все сжалось.
— Вам стоит быть осторожнее, — произнес он и… отпустил меня.
Кажется, предупреждение касалось не столько моей сомнительной ловкости, сколько всего предыдущего разговора.
Глава 11
Сидя в кресле у окна, я задумчиво вертела в руках конверт, запечатанный сургучной печатью. Прошла неделя с момента моего прибытия в резиденцию, и семейство, судя по всему, недоумевало из-за отсутствия результатов.
Память Оливии подсказывала, что отец всегда связывался с ней таким образом. Если просто вскрыть конверт и прочитать написанное, можно пустить слезу умиления от искренних слов заботливых родителей, справляющихся о делах дочурки.
Настоящее содержание раскрывалось только если капнуть на пергаментную бумагу каплю крови члена семьи Фарелл.
Я медлила, разглядывая темно‑красный сургуч с оттиском фамильного герба — переплетенные ветви терновника и серебряный полумесяц. В груди ворочалось неприятное чувство.
Вздохнув, я вскрыла конверт и бегло пробежалась глазами по подставному тексту, скривившись от раздражения. А затем уколола кончик пальца острием маникюрных ножниц, которые здесь затачивались настолько хорошо, что могли сойти за оружие, и выдавила каплю крови на бумагу.
Буквы поплыли, перестраиваясь, и прежний текст: «Дорогая Оливия, надеемся, твое здоровье в порядке, все ли у тебя хорошо, родная?..», растворился в едва заметной дымке. На его месте проступили новые строки, выведенные резким, узнаваемым почерком отца.
Нахмурившись, я вчиталась уже внимательней.
Ничего неожиданного. Нетерпение, настоятельные рекомендации предоставить найденную информацию немедленно и спрятанное между строк обещание превратить дальнейшую жизнь Оливии в ад, как будто та и без того не была им.
