За стеклом сидела Вивьен. Бледная, с дрожащими руками, она вцепилась пальцами в край стола так сильно, что костяшки побелели. Ее обычно безупречная прическа растрепалась, несколько прядей упали на лицо, а глаза… Она казалась готовой вот‑вот упасть в обморок.
— Леди Вивьен Фарелл, — начал дознаватель ровным, бесстрастным голосом, — вы подозреваетесь в соучастии в преступлениях, совершенных вашим отцом и братом. Вам известно, о чем идет речь?
— Я… — голос Вивьен прозвучал хрипло, почти неслышно. Она откашлялась и повторила уже тверже: — Я не участвовала ни в каких преступлениях и ничего об этом не знаю!
Дознаватель откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком:
— Любопытно. Вы проживали в одном доме с обвиняемыми, регулярно общались с ними, присутствовали при обсуждениях. И хотите сказать, что ни разу не заподозрили неладного?
Вивьен подняла подбородок, в ее взгляде промелькнула прежняя гордость:
— Я занималась своими делами. У меня нет привычки подслушивать разговоры отца.
На самом деле от девушки требовалось только утвердительно отвечать на некоторые вопросы. Что я, что дознаватель, мы прекрасно видели, когда она начинала колебаться и в итоге врать, опасаясь подставить отца.
В какой-то момент меня тронули за плечо, тот самый офицер, что проводил нас в эту комнату.
— Можете присоединиться к допросу, — коротко сообщил он.
Я глубоко вдохнула, собираясь с силами, и встала. Ноймарк проводил меня взглядом, я почувствовала его поддержку, даже не глядя на него. Присутствие дияра придавало уверенности, словно незримый щит за спиной.
Выйдя в коридор, я подошла к соседней двери и на мгновение замерла, когда взялась за холодную металлическую ручку.
Дверь бесшумно открылась, и я вошла в комнату для допросов. Вивьен вздрогнула и подняла глаза.
Наши взгляды встретились. В ее расширенных зрачках отразилось удивление, сменившееся смесью стыда и отчаяния. Она побледнела еще сильнее, если это вообще было возможно, а пальцы, вцепившиеся в край стола, задрожали.
Я медленно подошла к ней. Осторожно коснулась руки Вивьен, ее кожа была ледяной. Сестра дернулась, будто хотела убрать руку, но не сделала этого.
— Вивьен, — тихо произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и мягко. — Я здесь. И я хочу помочь.
Она сглотнула, губы задрожали. На мгновение мне показалось, что она сейчас расплачется, но сестра лишь судорожно вздохнула и отвела взгляд.
— Послушай, — начала я. — Ты должна рассказать все что знаешь, как есть. Отец с братом натворили много ужасного, пострадали люди. Их с Ренаром уже не спасти, и они сами знали, на что шли. Но ты еще можешь спасти себя и мать. Вас не тронут, если ты все расскажешь, обещаю.
Сестра продолжала молчать, отвернувшись, но я увидела, как чуть дрогнул ее подбородок, и решила дожать:
— Вспомни наш последний разговор, Вивьен. Ты ведь на самом деле не глупая. Уверена, ты хорошо обдумала мои слова, и сама все поняла. Знаешь, что делали со мной все эти годы. Знаешь, какая на самом деле наша семья.
И Вивьен сдалась. Она перевела на меня полный слез взгляд, а затем прошептала:
— Я все расскажу.
Эпилог
Мы с Ноймарком поженились в небольшом храме Двуединой Матры. Просто, без пышности и лишнего внимания. Пригласили только Кассиана с Лорелин, как единственных друзей. Скрепя сердце, я пригласила и Вивьен, но она так и не приехала.
Принцесса подарила нам обещанный портрет, на котором запечатлела теперь уже мужа и меня, одетую в свадебное платье. Лора оказалась талантливой художницей, и я искренне ахнула, когда его увидела. Это гораздо великолепнее самой дорогой свадебной фотосессии.
К тому же, между нашими семьями начала складываться добрая традиция ездить друг к другу в гости, и в Лорелин я нашла настоящую подругу, такую какой у меня никогда не было в родном мире.
Вивьен с мачехой принудительно уехали в провинцию. Я попросила Ноймарка организовать, чтобы им выделили содержание из удержанных средств компании Фареллов. Условия скромные, но достаточные, чтобы выжить и найти способ научиться заботиться о себе самостоятельно.
Мы общаемся мало, но изредка обмениваемся письмами. В последних строках ее посланий все чаще звучит искреннее раскаяние: она пишет о том, как учится жить без опоры на отца, как пытается понять, какой она может быть на самом деле.
Мачеха, не выдержав удара от краха семьи, слегла, теперь сестра ухаживает за ней, и, кажется, эта забота помогает ей обрести цель.
Графа Варинтона, благодаря влиятельным друзьям, на эшафот, который ему полагался, отправить не смогли, его посадили в тюрьму. Но судьба распорядилась иначе: через полгода он умер там при странных обстоятельствах. «Случайность», — сказал Ноймарк, но по его взгляду я поняла, что он со случаем нашли способ договориться.
Я не стала уточнять детали. Достаточно того, что угроза, висевшая над многими людьми, наконец исчезла.
Барона Фарелла и Ренара отправили на пожизненную каторгу в горный регион империи. Суд был скорым и беспристрастным: слишком много доказательств, слишком много пострадавших. Мне казалось, что хоть какие-то сожаления я испытать должна, но так и не вышло. Перед глазами все еще стояли те мужчины в клетках и годы страданий Оливии.
Я много размышляла и стала надеяться, что не только ее тело выжило, пустив меня на место баронессы, но что и в моем мире тело Ольги Цветковой сумело пережить невероятным образом роковой удар, попросту поменяв нас местами.
Проверить это мы никак не могли, но я искренне верила, что так оно и произошло, раз я сама не умерла здесь от яда, и что там Оливия сможет построить другую, куда более счастливую чем здесь жизнь.
Что до меня, теперь я работаю изредка в южном крыле. Как оказалось, некоторые мои знания и навыки все-таки опережают местную науку, в силу того, что развивалось здесь в первую очередь жизнетворчество. А в свободное время я живу жизнь, о которой когда-то и мечтать не могла.
Самую счастливую и самую настоящую.
Ноймарк намекнул однажды на то, чтобы обзавестись детьми, но торопить не стал, когда я сказала, что хочу насладиться парой лет только с ним. Мне правда кажется, что мы это заслужили.
Однажды вечером, когда мы отдыхали после долгого дня, Ноймарк взял меня за руку и тихо спросил:
— Ты ни о чем не жалеешь?
Я повернулась к нему, улыбнулась и покачала головой:
— Ни единой секунды, — а затем коснулась его щеки, и глядя прямо в глаза, искренне и с нежностью впервые прямо сказала: — Я тебя люблю, Ной. Кажется, я родилась для того, чтобы однажды оказаться здесь, с тобой.
Ноймарк на мгновение замер, осторожно взял мою руку, поднес к губам и мягко поцеловал ладонь.
— Я тоже тебя люблю, — произнес он. — Еще в первую встречу понял, что ты изменишь мою жизнь. И ты не просто изменила ее, ты сделала ее настоящей.
Оказывается, все это время мы чувствовали одно и то же. Разве что-то еще нужно для счастья?
Конец
