Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

Раньше он ходил в корсете. Новом, современном.

Что заставило его сменить корсет на эту старую, шумящую коляску?

— Отойди от меня, Силва, — его голос был низким и плоским. Он посмотрел на преподавательницу, и я увидела его глаза вблизи. Они казались почти чёрными, но не от цвета — в них просто не было ничего. Пустота. — И дай мне сказать.

— Ты кем себя возомнил?! — её голос сорвался на крик. Сдержанность исчезла, обнажив чистую, бешеную ярость. — Бедная твоя мать! Ей теперь придётся отречься от тебя! Какой позор!

При словах о матери его лицо исказила гримаса, будто от физической боли.

— Мама… Мама… Мама… — он повторял это слово снова и снова, тихо, но так, что слышно было в мёртвой тишине столовой. В этом монотонном бормотании звучала не тоска, а какая-то тлеющая, холодная ненависть.

— Всё, охрана уже здесь. Мой ТЭК только что подтвердил, — преподавательница наклонилась к нему ближе, и её следующий шёпот был слышен в столовой так же отчетливо, как крик. — Тебе конец.

Он не дрогнул. Только уголок его рта дёрнулся.

— Ха. — И его лицо внезапно стало спокойным, почти отстранённым. — В моей коляске достаточно взрывчатки, чтобы разнести это здание в пыль. — Он внимательно, оценивающе посмотрел на неё. — Так что… кому теперь стоит бояться?

Слово «взрывчатка» повисло в воздухе, а затем ударило по залу физической волной. В нашем спланированном, безопасном мире мы не знали, что такое теракт. Не на практике. Только в историях. Сначала тишина стала абсолютной. Потом её разорвали звуки: опрокинутый стул, сдавленный вскрик, судорожный вздох. Люди метнулись к выходам, но его голос, ровный и громкий, остановил всех на месте.

— Если сейчас кто-то двинется с места или издаст звук — я подорву себя.

Движение замерло, как в плохом голографическом фильме на паузе.

— Зачем ты это делаешь?! — кто-то панически выкрикнул из задних рядов.

— Он сошёл с ума! — прозвучал другой голос, полный ужаса и неверия в происходящее.

— Нет, — очень тихо, но чётко произнес Докс. — Я не схожу с ума. Я просто… прозрел.

— Докс, — голос сломался у меня в горле, но слова сорвались. — Ты пугаешь всех. Скажи, что тебе нужно.

Он медленно повернул голову. Его взгляд нашёл меня в толпе. В его пустых глазах что-то мелькнуло, что-то вроде горького узнавания.

— Эйри. Милая, глупенькая Эйри. Мы знакомы так давно. Жаль, что ты сегодня здесь.

Его голос снова стал громче, обращаясь уже ко всем. И его взгляд скользнул по углам, по датчикам, по камерам.

— Я знаю, что меня сейчас слышат. И Закон о СМИ, который имеет полный доступ ко всем открытым каналам, передаст эту информацию. — Он обвёл взглядом замерший зал. — А теперь… прошу всех сесть.

Произошло самое страшное. Никто не спорил. Не было криков, попыток сопротивления. Один за другим, как подкошенные, люди опускались на пол, на стулья, на ступеньки. Словно стадо послушных, оглушённых баранов. Нас учили не возражать. Нас учили слушаться. И этот навык, вбитый с детства, сейчас, в момент реальной опасности, оказался страшнее любой угрозы. Мы молча сели, отдавая себя на милость того, кто сломал все правила. Возможно, в этом и было самое страшное открытие дня — наша идеальная дисциплина стала идеальной ловушкой.

— Начнём с малого, — он осмотрел зал, убедившись, что все застыли в безмолвии. — Я родился в 2124-м. Как и многие из вас. В то время, когда люди ещё боролись. За свободу. За право выбирать. За право просто быть. Знаете, что самое интересное? Я никогда не знал своего отца. Он погиб до моего рождения. — Докс сглотнул, и его голос на секунду дрогнул. — Наверное, будь он жив, я бы сейчас здесь не сидел. Хотя нет… я бы здесь не сидел, будь он действительно мёртв, как мне всегда говорили.

В зале повисла гнетущая тишина. Ни шороха, ни вздоха.

— Нам всю жизнь твердят о Стене. О той, что отделяет наш мир от опасности. Что за ней, если и выжили умалишённые, то лишь для того, чтобы нести нам угрозу. Что они опасны для нашего общества. А что, если я скажу, что всё не так? — Он медленно перевёл взгляд, и его пустые глаза остановились на мне. — Я хочу рассказать правду о две тысячи сто двадцать третьем. Правду о наших родителях.

«Что он имеет в виду? Каких родителей? Что-то кольнуло, промелькнуло и тут же рассыпалось, не успев сложиться в единую мысль».

В этот момент в ухе раздался оглушительный, пронзительный писк. Не сигнал, это было похоже на ввинчивающийся в сознание белый шум, настолько сильный, что физически свело виски. Я вскрикнула, вцепившись руками в голову. Перед глазами поплыли тени. Сфера, сидевшая рядом, уже лежала на полу, скрючившись от боли.

Я не понимала, откуда исходит звук, но терпеть его было невозможно. Сквозь пелену боли я увидела, как Докс тоже схватился за голову, но его рука, будто через силу, опустилась вниз и нажала на скрытую кнопку на подлокотнике коляски.

Раздался ещё один звук. Низкий, густой, всепоглощающий гул, который не столько услышала, сколько ощутила всем телом. Потом — ослепительная белая вспышка, съевшая всё: лица, стены, свет.

Что-то огромное и невесомое ударило в грудь, отшвырнув назад. В уши ворвался рёв обрушившегося мира. Я не упала на пол. Меня сдуло порывом ветра. Спину и голову хлёстко ударило о что-то твёрдое. В глазах поплыли оранжевые и чёрные пятна, а потом их накрыла густая, едкая пелена пыли, впиваясь в лёгкие. Стало трудно дышать.

Боль. Не сразу, а через секунду, будто отложенный удар. Острая, рвущая, разлилась от виска по всему телу. Что-то тёплое и липкое заструилось по шее. Я попыталась пошевелиться и не смогла. Не потому, что была придавлена, а потому, что тело не слушалось. Внутри была только леденящая пустота и нарастающий, животный ужас.

Темнота. Давление в ушах. Тишина: глухая, звенящая, абсолютная.

А потом… свет. Неясный, размытый, белый. Он колыхался где-то сверху, будто под водой.

«Где я? Почему так тихо? Что случилось? Это сон?»

Мысли метались, отскакивая от стенок черепа, как перепуганные птицы.

«Где мои руки? Почему я не чувствую своего тела?»

Попытка пошевелить пальцами уперлась в непробиваемую стену между мозгом и конечностями. Только боль в голове была реальной, такой тупой, раскалённой, пульсирующей в такт замедленному сердцебиению. Она, как якорь, тянула меня обратно из белой, тихой пустоты в чёрную, тяжелую, неподвижную реальность.

— Эйра, Эйра, ты слышишь меня?

Голос. Мужской. Знакомый, но такой далекий, будто доносящийся через толщу воды. Я услышала. Но я не вижу. Почему я не вижу?

— Она приходит в себя. Эйра, вы нас слышите? Если да, попробуйте пошевелить рукой.

«Пошевелить рукой… Где моя рука? Я слышу. Слышу вас прекрасно. А почему вы не слышите меня?» — Я же кричу изо всех сил, чувствую, как напрягается горло. Но нет звука. Только тишина внутри, и ваши голоса снаружи.

«Пошевелить рукой. Пошевелить рукой. Пошевелить рукой».

Мысль уперлась в темную, неподвижную массу, которая должна была быть моим телом. И вдруг, щемящее, далекое ощущение. Не движение, а его тень. Где-то на краю сознания что-то дрогнуло.

— Доктор, видите? Она… её палец дёргается!

Этот голос… другой. Сдержанный, но в нём прорвалось что-то тёплое и острое.

«Папа. Это папа! Папа, я тебя не вижу! Папа, я тебя слышу! Почему я не могу ответить?! Что происходит?!»

Собрать все силы. Все обрывки воли, все осколки внимания. Ещё одно усилие. Веки — они невероятно тяжёлые, будто залитые чем-то тяжёлым и неподъёмным. Под ними ослепительная, режущая белизна. Больно. Хочется сжаться, уйти обратно в тёмную, тихую безопасность.

— Эйра, не закрывай глаза! Эйра! Открой их!

Голос отца снова удаляется, тает, как эхо. Силы кончились. Сопротивление ломается. Чёрная волна накатывает снизу, мягкая и неумолимая.

Темнота. И на этот раз в ней есть странное, обманчивое спокойствие.

Я снова открыла глаза. Боль ушла, оставив после себя странную, ватную невесомость.