Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

— И к чему привёл этот… поступок? — преподаватель произнёс последнее слово с мягкой, опасной ясностью.

Мускулистая спина впереди распрямилась ещё больше.

— Были жертвы. Но были и изменения. Первым нападением был театр, где было слишком много верхушки власти. С этого момента и считается начало бунта. Они просто хотели изменений.

— Захват власти, подвергать людей опасности ради амбиций — это не изменения. Это преступление против системы.

— Система выросла с трёх Верховных до семи. Голосов стало больше. Рабочий день сократили. Медицина стала уделять внимание не только выживанию, но и качеству жизни. — Говорил он методично, словно зачитывал сводку. С каждым его словом я видела, как преподаватель, стоящий сбоку, сжимает планшет, и вена на его виске начинает отчётливо пульсировать. — Больше нет ползающих в грязи. Только корсетчики и колясочники. Так что да, последствия есть. Пусть переворота и не случилось. Но ведь никто не знает, что будет дальше.

Последнюю фразу он произнёс тише, и его плечи слегка опустились, будто сбросив невидимый груз.

В этот момент у каждого в ухе, включая преподавателя, прозвучал ровный, безличный голос системы:

— Урок завершён. До следующего занятия — пятиминутный перерыв для восстановления когнитивных функций.

Преподаватель замер, сжав губы. Спор был прерван на самом интересном месте, автоматически, по расписанию. Он больше не стал комментировать. Только обвёл взглядом аудиторию, и его лицо снова стало профессионально-нейтральным.

— Многие из вас сегодня сдают выпускной экзамен. Желаю удачи и… успешного трудоустройства. Остальным, до встречи через месяц.

На этих словах преподаватель развернулся и направился к своему столу. Я осталась стоять, чувствуя, как напряжение последнего спора медленно рассеивается в тишине аудитории.

Мысленно я вернулась к тому парню. Что двигало им, когда он так открыто, почти вызывающе высказывался? В нашем мире не принято так громко говорить о 2123-м. Эта дата — как шрам, который все видят, но стараются не трогать. Он всё сдвинул. Возможно, даже… мама была бы жива, если бы не те события.

Но времени на раздумья не было. Нужно было перемещаться на следующий урок — «Внешняя безопасность». Занятие прошло на удивление монотонно, даже скучно, но образ того парня с его старой коляской и спокойным, упрямым голосом так и не выходил из головы. Что-то в его тоне, в самой дерзости такого открытого высказывания, вызывало глухую, необъяснимую тревогу.

Потом были «Кибербезопасность» и «Контроль ИИ», где нас снова учили, где грань между помощью и надзором. Затем «Политика и основы системной стабильности». Всё как всегда, но сегодня информация словно проскальзывала мимо сознания, не задерживаясь.

И наконец, настал долгожданный перерыв на обед. Я не позавтракала как следует, и ТЭК каждые полчаса настойчиво напоминал о низком уровне глюкозы, белка и общем энергетическом спаде. Эти тихие, но навязчивые уведомления в ухе действовали на нервы. Интересно, почему сегодняшний день кажется таким… расслабленным? Может, потому что он действительно последний в этой бесконечной череде учёбы?

Мы договорились встретиться со Сферой в столовой. По её последнему сообщению чувствовалось, что она чем-то расстроена. Я быстро собрала вещи и выскользнула из аудитории.

Дальше начался привычный маршрут-квест: спуститься на первый этаж, пройти весь центральный холл, свернуть к боковой лестнице, подняться на второй, пересечь весь длинный коридор налево, найти предпоследнюю дверь, за ней — снова спуск на первый. Бег по этим безликим, знакомым до тошноты переходам.

И вот, последний поворот. Я толкнула тяжёлую дверь.

И попала в другой мир.

Столовая встретила меня тихим, почти медитативным гулом. Пространство, залитое мягким светом из панорамных окон, казалось, замерло в ожидании предобеденного затишья. Круглые столы, похожие на гигантские карамельные пуговицы, стояли в живописном беспорядке: одни уютно прижались к стенам, другие бесстрашно царапали блестящий пол в центре зала, словно утверждая своё право на одиночество. Стены… они были как белый холст, на который какой-то гигантский, слегка безумный ребёнок вылил целые вёдра чистого цвета: малиновый, солнечно-жёлтый, лазурный. Краски не сливались, а жили своей жизнью: яркими, дерзкими пятнами, не признающими ни линий, ни границ. Это был взрыв оптимизма, застывший в прошлом веке.

Над главным проходом парило, медленно вращаясь, гигантское голографическое меню. Буквы, составленные из сияющих частиц, предлагали: «Суп-конструктор на основе водорослей», «Синтезированные котлеты с 18 вкусами» и «Десерт “Ностальгия” — вкус, который вы не помните». Пульсирующие иконки мигали с ленивой периодичностью метронома.

Людей было мало. Горстка корсетчиков стояла у высоких стоек у окна. За одним из столов тихо беседовала пара в колясках. Тишину нарушало лишь нежное жужжание и мягкие щелчки. По залу, подобно послушным, но несколько инопланетным жукам, двигались роботы-раздатчики на низких, бесшумных колёсах. Их манипуляторы с поразительной нежностью переносили тарелки с едой, аккуратно ставя их перед посетителями. Один такой робот, похожий на серебристого муравья с подносом вместо головы, вежливо посторонился, пропуская меня, и мягко пискнул, предлагая помощь.

Я взяла стакан воды с конвейера и почувствовала странный диссонанс. Обстановка, круглые столы, уют, даже эти дурацкие яркие стены — словно сошли со старых цифровых снимков начала века. Таким, наверное, представляли себе будущее люди из двухтысячных: яркое, чистое, технологичное, но непременно человечное, с местом для беседы и случайной улыбки. Они угадали с эстетикой, но не могли представить, что главным технологическим прорывом здесь станет не еда, которую разносят роботы, а корсет, позволяющий мне просто стоять и не думать о том, как я это делаю.

Я поймала себя на мысли, что смотрю на эту почти пустую, залитую солнцем столовую как на музейную диораму. Жизнь, как в старом фильме, — подумала я. Фильме, где будущее уже наступило, оказавшись одновременно и знакомым, и бесконечно чужим. Где главным сюжетом стала не война с машинами, а тихая, повседневная победа над гравитацией собственного тела. И в этой победе было что-то невероятно грустное и прекрасное, как эти одинокие, яркие пятна на белых стенах.

От моих раздумий меня перебил звонкий и такой уже родной голос.

— Эйри, я тут, давай присядем и всех обсудим! — На последнем слове она сделала акцент, чтобы все, кто услышал, обратили внимание.

Я подошла к небольшому круглому столику и с улыбкой посмотрела на подругу:

— Любишь шокировать людей?

— Конечно, это же самое веселье, и без злого умысла, — её громкий смех отразился от стен.

Фраза «без злого умысла» на наших парах встречалась всё чаще, чем можно подумать. Она как палочка которая выручает от неуместных и незаконных фраз: говоришь её — и все тебе прощают.

— Так-с, выкладывай, — копируя нашего утреннего преподавателя, я даже поправила носом воображаемые очки, — кто обидел?

— Да… не думай об этом, пройдёт, придумаю, как всегда, что-нибудь. — Вроде бы она улыбалась, но в глазах была тоска.

— А теперь серьёзно, баллы сняли? — я задумалась.

Балльная система была во всём. Оплата шла баллами, выделенными на траты и покупки — это один вид баллов сокращённо ББ. Их я никогда не считала, потому что не нуждалась, но ими можно было не опуститься в рейтинге других баллов. Баллы за учёбу, помогали закончить учебное заведение и поступить в него. Баллы помогали при устройстве на работу и на заработок других баллов — ББ. Медицина, управление транспортом, ну и биоинженерия — всё зависит от баллов. Даже очередь на новый корсет и та зависит от баллов в учёбе. В учебных заведениях можно набрать максимум двадцать два балла за учёбу. Потом переходишь на десятибалльную систему рейтинга и всю жизнь живёшь по ней.

— Да сняли, представляешь целый балл, будто я прогуляла умышленно. — Она помрачнела, ковыряясь в тарелке.