Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

— Красный — это цвет компетенции и решимости. Его, как вижу, дефицит, — констатировал он без эмоций, но в голосе прозвучала знакомая всем сухая ирония. — Что ж, в честь заключительного дня сделаем исключение из правил. Право выбора — за мной, а не за системой. Его методичный и тяжёлый взгляд начал движение по рядам. Я бессознательно замерла, стараясь сделать лицо нейтральным, но система уже всё зафиксировала. Траектория была предопределена.

— Наша уважаемая опоздавшая, — его голос приобрёл отчётливую, направленную ко мне мягкую жёсткость. — Предлагаю реабилитироваться. Осветите нам отправную точку.

Я внутренне вздохнула. Так и знала. Мельком окинула взглядом соседей. В ответ — только отстранённое любопытство или погружённость в свои экраны. Спасения не будет. Я расправила плечи, почувствовав, как корсет мягко поддерживает спину. Глубоко вдохнула и чётким движением нажала на парящем передо мной интерфейсе иконку подключённого микрофона. Лёгкий системный щелчок отозвался в ухе через ТЭК. Теперь мой голос, очищенный от посторонних шумов и усиленный, будет слышен в каждом уголке аудитории, превращая личный ответ в публичное выступление.

— Вы приступите или нам ждать окончания занятий? — его взгляд стал серьёзным, почти давящим. — Всё-таки последний день. Страха уже быть не должно. Или вы, Эйра, решили, что уже можно расслабиться?

По аудитории пробежал неодобрительный, едва слышный гул. Для меня он был пустым звуком.

— Конечно, — я сделала ещё один вдох, быстро выстраивая в голове хронологию. — Всё началось в сентябре 2040 года. Тогда люди ещё ходили на двух ногах сами… — я на секунду запнулась, осознавая, как дико это звучит сейчас, — …то есть без помощи корсетов. В инвалидных колясках тогда был лишь небольшой процент населения.

Я видела, как несколько студентов переглянулись. Для них это была уже древняя, почти мифическая история.

— Прогресс шёл. Первые прототипы наших корсетов уже существовали, но их называли экзокорсетами или экзоскелетами. Они были громоздкими, — я жестом показала размер, — и по технологии в них можно было только стоять или идти. Чтобы сесть, устройство приходилось снимать. Должно быть, это было жутко неудобно.

Я невольно улыбнулась, представив на мгновение этих неуклюжих «кибер-пешеходов» прошлого, похожих на космонавтов, застрявших на Земле.

— В мире тогда было много конфликтов. Целые страны, — я сделала паузу, давая осознать это слово, ведь сейчас у нас только колонии, — стирали друг друга с лица земли. Из-за этого, кстати, у нас до сих пор дефицит чистой воды и экопродуктов. А в том самом 2040-м одна из сторон, стремясь к лёгкой победе, разработала вирус. Мы до сих пор не знаем имени его создателя. Идея была в том, чтобы временно парализовать противника. Но что-то пошло не так…

Я замолчала, глядя на свои руки, лежащие на столе. Следующий шаг в повествовании был всем хорошо известен, но произносить его вслух всё равно казалось чем-то личным, почти болезненным.

— У людей массово начали отказывать ноги. Сначала все думали, что это мутация более ранних вирусов — Армагеддона 2030-го, который бил по нервной системе, или того самого Ковида из 2020-х, атаковавшего лёгкие. Но это было что-то новое. Что-то… навсегда.

— Не отходите от темы в лирику. Продолжайте, — преподаватель мягко, но настойчиво вернул меня к сути.

— Хорошо, — я наконец сделала глоток того странного напитка, что мне передала подруга. Вкус был… интересный, но абсолютно не мой. Я слегка скривилась. — К 2043 году людей, способных ходить самостоятельно, осталось меньше пяти процентов. Прогрессия была катастрофической. Государства не понимали, как выживать. Ведь ни инфраструктура, ни экономика не были приспособлены под новую реальность. Все ещё надеялись, что эффект временный, что всё «пройдёт само». Но когда в 2044 году не родилось ни одного ребёнка со способностью ходить… вот тогда и начали действовать, точнее паниковать.

— Ваше мнение о причинах катастрофы? — уточнил он.

— Я думаю, все правительства того времени были слишком заняты сиюминутной выгодой и конкуренцией. Они старались не замечать проблему, пока это было возможно. Даже в новостях тогда писали: «Не бойтесь, всё пройдёт». Эти лозунги были на всех континентах. «Вирус скоро отступит», и так далее. — Я замолчала на секунду, собирая свои мысли. — Но моё мнение… паники и тех страшных жертв можно было избежать. Ещё задолго до 2040-го. Пусть такого вируса и не было, но ведь и до него ничего не делалось для… для тех, кого тогда называли… — я взглянула на преподавателя. Он слушал, не отрываясь. — Вспомнила. Для инвалидов. Для людей с ограниченными возможностями. Не было ни доступной среды, ни специального транспорта, ни элементарных удобств в общественных местах. Именно это долгое игнорирование небольших проблем в итоге привело к тотальной беспомощности и панике, когда проблема стала всеобщей.

Я сделала паузу, чувствуя, как тяжело даются эти слова.

— И ещё… о детях задумались только в 2044-м. О целом поколении, которое уже никогда не сможет ходить. А до этого четыре года просто делали вид, что ничего не происходит. Конечно, это вылилось в ужас 2045-го — когда культ Безногих захватил умы. Люди были морально сломлены, раздавлены нищетой, выживанием и беспомощностью… И случилось то самое массовое самоубийство. Более миллиона человек за один день… В мире, где к 45-му году население уже сократилось до восьмидесяти миллионов… это была национальная, нет, общечеловеческая травма.

В аудитории стояла гулкая тишь.

— Культы сохраняли власть ещё долго. Пока все эти старые «страны» не рухнули окончательно. Пока население Земли почти полностью не исчезло. И только тогда… люди начали учиться жить заново. Благодаря нашей колонии — тем немногим лидерам, которые не побоялись взять на себя ответственность. Без колебаний они начали строить новый мир. И сейчас, сто лет спустя, мы можем стоять, учиться, строить будущее. Они дали людям не просто работу, а смысл. Заменили деньги системой баллов… — Я на мгновение замолчала, подбирая последние, самые важные слова. — Они дали людям причину жить. И показали, что это возможно. Не словами, а своим примером.

— Очень хорошо, — преподаватель медленно кивнул, и в его голосе прозвучала редкая, скупая похвала. — Вижу, вы не просто простаиваете мои лекции. Но тогда возникает вопрос: почему же случился Бунт 2123-го? Он тоже немало изменил. Длился почти четыре года. Большинство из вас тогда только родились.

Он сделал паузу, скользнув взглядом по экрану с номерами студентов.

— Так-с… Номер 4501. А, мой любимый протестант, — его тон стал нарочито лёгким, но в нём зазвучал холодок. — До сих пор не понимаю, как тебя не отчислили. — Он пристально посмотрел вперёд, на первый ряд.

Мой взгляд автоматически последовал за его. Я видела только широкую спину парня в старом, потёртом самоходном кресле в первом ряду. Его плечи были неправдоподобно массивными, казалось, они не помещались в коляске, отчего та тихо жужжала, будто жалуясь на нагрузку. Аппарат явно был не новым, возможно, собранным из старых деталей — редкий даже древний в мире бесшумных, элегантных корсетов.

— Ну что, просветишь нас? — спросил преподаватель.

Спина передо мной слегка напряглась. Парень заговорил, не оборачиваясь. Голос его был спокойным, размеренным, но в ровном тембре слышалось глухое, внутреннее напряжение.

— Вы правы, бунт затронул многих. Но люди просто устали быть рабами идеологии.

— Можно подробнее? И, желательно, опираясь на факты, а не на эмоции.

— Хорошо. Система образования, как справедливо отметила моя однокурсница, — он слегка повёл плечом в мою сторону, даже не оглядываясь, — для пятидесятых и шестидесятых была идеальным выходом. Когда мир потерял смысл. Но к 2110-му она превратилась в машину по производству винтиков. Рабочий день длился более шестнадцати часов. Дети шли в школу с четырёх лет. Да, ранний выпуск, быстрое распределение… но с одиннадцати лет учебный день длился пятнадцать часов. Бунт пошёл от бессилия. Многие до сих пор ждали обещанных корсетов, живя в боли. Они решили, что правительство пора сдвинуть. Попробовать новый подход.