Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

«Почему так темно?»

Сознание цеплялось за детали, вырывая их из мрака. Тусклый, едва живой свет где-то сверху выхватывал из небытия лишь гладкий, безликий потолок. Серый? Нет, наверное, белый. Просто тьма выедает цвет, оставляя лишь его призрак.

Резало в глазах. Я моргнула раз, другой, пока картинка не обрела резкость.

Повернула голову налево, движение далось с трудом, будто шею зажали в тиски из ваты. Окно. Огромное, круглое, во всю стену. Настоящий иллюминатор для великана. За ним, была густая, бархатная чернота ночного неба, не дающая ни лучика, ни надежды. Ни Млечного Пути, ни огней города. Только пустота.

«Где я?»

Мысль прояснилась, холодная и тяжелая. Такие окна… Круглые, мягко подсвеченные по периметру. Они есть только в одном месте. Осознание ударило, как ток. Сперва, почти облегчение. Я знаю это место.

Я в больнице.

И сразу же, следом, из самой глубины животный леденящий, острый страх, скользнувший по позвоночнику. Он обжег меня холодом. Я снова, уже шёпотом, повторила про себя, вбивая это в голову:

«Я в больнице. Значит, всё это… было правдой? Не сон, не кошмар наяву, а реальность?» — Я рванула голову направо, пытаясь увидеть больше, и резкая, короткая боль, точно укол за ухом, заставила меня ахнуть.

— А-ай!

Звук моего голоса, одинокий и хриплый, раскатился по каменной тишине палаты и замер, не встретив ответа. Я затаила дыхание, слушая это эхо. Пустота.

Страх стал плотнее, осязаемее. Я медленно подняла руки перед лицом. В слабом свете они казались бледными, чужими. Я стала пересчитывать пальцы, один за другим, как в детстве, после самого страшного сна. Прикосновение подушечек к большому пальцу, проверка связи между мозгом и телом.

— Десять, — прошептала я, и это прозвучало как заклинание, как подтверждение, что я всё ещё цела. Облегчение, сладкое и краткое, промелькнуло и испарилось.

Потом взгляд упал на грудь, на контур тела под тонким, прохладным покрывалом. Сердце забилось чаще. Со странным, суеверным страхом, откинула одеяло. Посмотрела вниз, не дыша. Ноги… Они были на месте. Лежали немного неестественно, прямо, чуть развернуты носками в стороны, как у манекена. Мы их не чувствуем, это нормально, напомнила я себе, сжимая кулаки. Главное, что они есть. Они здесь. Радость расплылась по моему телу.

Только теперь я позволила себе осмотреться. Палата в ночной тьме походила на заброшенную капсулу далекого звездолета. Все было выдержано в стерильной гамме приглушенного белого и холодного серого металла. Ни одного острого угла: стены, потолок, встроенные шкафы и тумбы плавно перетекали друг в друга, образуя обтекаемую, биоморфную капсулу. Я лежала в центре на кровати. Она была белоснежной и своей формой напоминала облако, мягкое, с плавными, текучими волнами. Такие, адаптивные ложа, были и дома, они подстраивались под каждую точку тела, создавая невесомый комфорт. Но эта… эта была меньше. Жёстче. Её приспособляемость ощущалась не как забота, а как холодный, расчётливый механизм. В её объятиях не было уюта, а лишь эффективность.

Я осталась одна. Наедине с тихим жужжанием невидимых приборов, с круглым чёрным глазом иллюминатора, с этой идеальной, бездушной белизной. И с вопросом, который теперь висел в тёмноте тяжелее любого физического груза: что именно произошло?

Какую именно правду он хотел рассказать? И почему я верю ему, в то что ему было, что рассказать нам? Немного мотнув головой, чтобы избавить себя от этих мыслей. Ведь это не может быть правдой, все что произошло, это точно не правда. Я не хочу в это верить. В этот момент боль за ухом опять напомнила о себе.

— Да что это? — я поднесла руку к уху, оно было замотано. — ТЭК, где мой ТЭК?

Дверь бесшумно растворилась, впустив в темноту узкий прямоугольник более яркого света из коридора. На его фоне возникла невысокая, плотная фигура. Секунду он стоял неподвижно, будто давая мне время его разглядеть, или позволяя своим глазам адаптироваться к яркому свету за его спиной.

Он вошёл, и дверь так же бесшумно сомкнулась. Тишину нарушило лишь чуть слышное гудение какого-то прибора и его мягкие, но уверенные шаги. На нём была простая одежда: не стерильно-белая, не серебристая, умная, ткань, а матово-серая. Облегающие штаны и свободная медицинская рубашка сверху. Практично, эстетично. Я знала этот покрой. Материал с наноразрывным покрытием позволял проводить моментальную дезинфекцию ультрафиолетовым импульсом прямо на человеке, не прерывая его работу. Такая экономия времени помогала работать без отрыва от самой работы. Наши врачи почти не снимали эту форму.

Но мой взгляд сразу притянула его правая рука. Она была облачена в нечто, напоминающее мой основной корсет, но прозрачный и структурный.

Тончайший биокорсет облегает кисть и предплечье, повторяя каждый рельеф костей, каждую вену. Он не скрывал, а подчеркивал анатомию, делая руку похожей на идеальное учебное пособие. Но на кончиках пальцев этого «пособия» горели маленькие, идеально круглые пластины — это датчики биометрического считывания и дистанционного управления аппаратурой. Они мерцали в темноте тусклым синим, как глаза какого-то неземного существа.

«Врач», — мгновенно и безошибочно поняла я.

Он приблизился к кровати, и свет от панели управления где-то за его спиной упал на его лицо. Оно было не старым, но и не молодым. Лицо, с которого временем стерли всё лишнее, оставив лишь спокойную сосредоточенность. На виске пульсировала почти невидимая голограмма, вероятно, интерфейс, выводящий мои показатели прямо в его поле зрения.

— Эйра, — произнёс он. Голос был низким, ровным, лишенным всякой театральности. В нём не было ни тревоги, ни успокоения. Был просто констатирующий факт. — Ты пришла в себя. Это хорошо.

Он не спросил «как ты себя чувствуешь». Он, вероятно, знал это точнее меня самой. Вместо этого он медленно провёл ладонью в биокорсе над моим телом, не касаясь, и в воздухе между нами всплыли ряды плавающих цифр и графиков: мой пульс, давление, нейроактивность. Они отбрасывали на его каменное лицо прозрачное зеленоватое сияние.

— Боль купирована, — тихо сказал он сам себе, следя за данными. — Нейростабилизаторы работают в штатном режиме. Физический ущерб минимален. — Он посмотрел на меня, и его взгляд, холодный и оценивающий, будто сверял живое существо перед ним с цифрами на экране.

— Но мне нужно задать тебе несколько вопросов. О том, что ты помнишь.

Он сделал паузу, дав словам повиснуть в стерильном воздухе больницы. Аппараты тихо жужжали. Круглое чёрное окно смотрело в никуда. И в этой идеальной, технологичной тишине его следующий вопрос прозвучал громче любого крика:

— Ты помнишь, что случилось в столовой?

Его вопрос повис в тишине палаты. Я посмотрела на него — на его спокойное, собранное лицо, на взгляд, лишённый осуждения, но полный неумолимой сосредоточенности. И в тот же миг память ударила обрывками.

— Там… был взрыв, — выдохнула я, и слова запустили лавину. Кадры понеслись в голове с чудовищной скоростью: белое пятно, летящая пыль, тело, отброшенное ударной волной. Страх, острый и жгучий, подкатил к горлу. Воздух перестал поступать в лёгкие. Я судорожно ловила ртом пустоту, но в груди лишь всё сжималось и ныло.

— Я… не могу дышать, — прохрипела я, руки сами потянулись к шее, цепляясь за неё, как будто можно было разблокировать дыхание пальцами.

Приборы над кроватью взвыли пронзительным, тревожным хором. Сигналы замигали алым.

Кто-то твёрдо взял меня за запястье, отводя мою руку от горла.

— Это паническая атака. Ты не задыхаешься. Дыши со мной, — его голос пробивался сквозь нарастающий звон в ушах, ровный и твёрдый, как якорь в полутьме сознания.

Но мне было не до него. Мир сузился до всепоглощающего ужаса и боли в груди.

— Мне… нечем… — каждый слог давался с трудом. Слёзы сами потекли по щекам, горячие и беспомощные. — Я умираю?

— Нет. Слушай только мой голос. Вдох, — он сделал глубокий, нарочито шумный вдох, чтобы я его услышала. — Выдох. Давай вместе?