Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

— Не произноси имя этого бунтовщика, — резко пристав с места, но без повышения голоса остановил он меня. Глубокая морщина на лбу сжалась. — Сейчас к тебе придут из Службы Безопасности. Им ты расскажешь всё как было. Но журналистам, которые будут сегодня при твоей выписке, ты не скажешь ничего. Понятно?

Я приподнялась на локте.

— Допрос? Журналисты? — я пыталась сопоставить эти понятия в своей ещё затуманенной голове. Но те и другие… они же всё должны были видеть? Разве не так? Политика нашей Колонии — полная открытость. Пап, я не могу врать. Ты же сам хотел, чтобы я пошла в политику! Я не могу обманывать людей. Это… против наших законов. — Я тараторила, стараясь собрать бегущие слова в своей голове.

— Успокойся, пожалуйста. Именно такой реакции я и не хотел, — он пододвинулся чуть ближе, и его голос стал тише, убедительнее. — Пойми, ты уже взрослая. В нашей политике есть открытость, но…

— Но что, «но»? — перебила я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Это наша Колония, наш главный шаг, мы не можем молчать о теракте против системы! Мы не можем молчать об этом!

— Я, кажется, слишком много тебе разрешал мыслить самостоятельно, — он взял меня за руку. Его пальцы были холодными. — Для всех… для всех в столовой, из-за износа несущих конструкций произошло обрушение. Старое здание. Никто ничего не взрывал. Понимаешь? Может начаться паника. Наша система безопасности во всём разберётся. Но люди не готовы снова слушать о терактах. Тем более о смертях. У нас есть опыт 2123 года. Ты тогда только родилась и не помнишь, но страх… страх и непонимание людей могут повлечь за собой настоящую беду. Понимаешь?

Я смотрела, как он тщательно подбирает слова. Как его обычно неподвижное лицо выдает легкий тик у глаза. Как бегает его взгляд, будто он проверяет, нет ли где скрытых микрофонов.

— Пап, а как же открытость информации? Твой же принцип…

— Хватит, — его голос снова стал жестким, как сталь. — Ты не ребёнок. Ты должна понимать, что… все иногда немного врут. Ради высшей цели. Ради стабильности. Ради людей, это необходимо, в политике не всё всегда гладко. Этим мы и отличаемся от большинства людей вокруг. Наше правило — правильно доносить информацию.

— Немного? — я не отступала, чувствуя, как во мне поднимается что-то чужое для меня и упрямое. — А ты не думаешь, что родственники погибших захотят знать правду? Увидеть, как погибли их близкие?

— Нет, не думаю, — он отрезал, и в его тоне не осталось ни капли сомнения. — Записей с камер не будет. Скажем, что система наблюдения в том секторе была неисправна. Вот и всё.

Он встал с сиденья, и его высокая, угловатая фигура вдруг показалась мне не могущественной, а… напряженной. Словно он держал на плечах невидимую, неподъёмную тяжесть. И в этот момент я увидела в нём то, чего никогда раньше не замечала.

— Ты… боишься? — слова сорвались с моих губ сами, тихо и отчётливо. — Пап. Чего ты боишься?

Двери снова растворились, впустив врача и двух человек в униформе.

Матовая чёрная форма облегала их фигуры, подчёркивая не сильно широкие плечи и скрытую силу. Чёрный — цвет безопасности, оттенок, который в обычной жизни давно уже никто не носит, предпочитая нейтральные или яркие тона. Тонкие очки без дужек и обтягивающие перчатки завершали образ безличной функциональности.

Первый из вошедших был как его напарник в миниатюре, такой же собранный, но его лицо не цепляло взгляд.

Но второй… Его образ в моей памяти сохранится.

Он был выше, и в его позе читалась не служебная скованность, а сдержанная, хищная грация. Его кожа, особенно на висках и вокруг глаз, была в узоре — сеткой едва заметных, тонких шрамов, не грубых, а словно от множества микроразрезов.

И его взгляд… Он был настолько холодным и сосредоточенным, что казалось, он просвечивает меня насквозь, а не просто сканирует помещение. Он не моргнул, когда наши взгляды встретились. Просто на долю секунды его зрачки чуть сузились, будто что-то фиксируя.

Почему-то мне стало неспокойно. Не от присутствия стражей порядка, а от присутствия этого конкретного человека. В его молчаливой сосредоточенности было больше вопроса, и больше потенциальной угрозы, чем в любых словах.

Врач подошел вплотную. Папа молча отступил на шаг, его отстраненность была понятнее любых слов.

— Как самочувствие? — Врач, не дожидаясь ответа, провёл рукой в биокорсете. В воздухе замерцали голограммы с цифрами. — Стабильное. Идёте на поправку.

— Да, нормально, — начала я, но он уже говорил дальше:

— Это и видно. Организм восстанавливается.

— Но почему я спала трое суток? — не выдержала я.

— Искусственная кома. Стандартный протокол при таких повреждениях, — он не отрывал глаз от графиков. — Сознание мешало бы регенерации. Перелом двух рёбер требовал полного покоя.

— Перелом? — я непроизвольно коснулась боков, но чувствовала лишь легкое онемение. — Это опасно?

Врач на миг перевёл на меня взгляд. Его губы натянулись в быстром, дежурном подобии улыбки.

— Абсолютно нет. Костная ткань усилена нановолокном. Теперь этот участок прочнее первоначального.

— Обнадеживающий медицинский юмор, — попыталась я поймать его глаза.

— Констатация факта, — безразлично ответил он и повернулся к двум молчаливым фигурам в форме. — С медицинской точки зрения препятствий нет. Пациентка готова.

Он отошёл к стене.

Высокий офицер шагнул вперёд. Его лицо не выражало ровно ничего.

— Посторонних прошу выйти, — произнёс он механическим, лишённым тембра голосом. — Для проведения беседы с пострадавшей.

Он стоял слишком прямо, его движения были лишены природной плавности. Не человек, а функциональный инструмент в униформе.

Врач, бросив последний оценивающий взгляд на показатели приборов, едва заметно кивнул и бесшумно скрылся за дверью. Внезапно стало ясно, что в палате с самого начала был ещё один человек. Отец не двигался, стоя в некотором отдалении у стены, сливаясь с белизной стен, будто призрачный хранитель. Его присутствие было настолько спокойным и незыблемым, что все до этого момента подсознательно игнорировали его, как игнорируют колонну или часть пейзажа.

Допросчик пониже, уже повернувшись ко мне, открыл рот, чтобы начать. И застыл. Словно наткнулся на невидимую, но непробиваемую стену.

Папа неспешно развернулся к ним всем телом. Медленный, плавный поворот, полный непререкаемого авторитета.

— Я, пожалуй, останусь, — произнес он. Его голос был ровным, тихим, но в нём не было и тени просьбы. Он даже не удостоил чёрные формы прямым взглядом, его глаза были где-то в пространстве над их головами.

Более рослый напарник молчал, а маленький допросчик сглотнул воздух.

— Хм… — он поперхнулся, будто крошка невидимого печенья застряла в горле. — К-конечно… Вы можете присутствовать.

— Мне ваше разрешение не требуется, — отец наконец-то опустил взгляд, но не на них, а на меня. Он показал в мою сторону рукой, жест был небрежным и в то же время безапелляционным, словно он указывал на свою собственность. — Это моя дочь.

И тогда лицо маленького допросчика преобразилось. Казалось, после этих простых слов из него выкачали всю кровь разом. Кожа на скулах и вокруг губ стала восковой, серо-пепельной. Он инстинктивно, выпрямил спину и резким, отрывистым движением поправил безупречный воротник своей матово-чёрной формы, хотя тот и так сидел идеально.

Мой отец выделялся. И дело было не только в его высоком росте, заставлявшем его слегка сутулиться. Дело было в том, что он был Верховным.

Семь Верховных ходили так всегда: в свободных, струящихся белых брюках из плотного, немнущегося полотна, которое не производили больше ни для кого. Сверху: такой же длинный, прямой пиджак свободного кроя, напоминающий древний халат или сюртук учёного-алхимика. Он не облегал, а драпировал фигуру, скрывая её линии и создавая ауру неприкосновенной, отстраненной власти. На груди, на массивной цепи из матового, почти тусклого золота, висел медальон — тяжёлый диск размером с ладонь. На нём была выгравирована лишь одна лаконичная цифра: VII.