Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

Изображение на стене замедлилось, застыв на кадрах моего беспокойного, но одинокого пробуждения. Внутри всё оборвалось и похолодело.

Оба допросчика развернулись ко мне с пугающей синхронностью.

— Кого вы утверждаете, что видели? — его вопрос впился в сознание, как лезвие. Неужели я всё придумала?

— Мне… мне показалось, я видела мужчину. Но теперь я не уверена, — мысли метались, цепляясь за чёткие детали, которых не могло быть во сне. Как я могла это выдумать? — Раз на записи никого нет… значит, это был сон. Или галлюцинация.

— Скорее всего, — согласился он, но в его согласии прозвучала странная, настороженная тягучесть. Весь допрос они были отстраненными, а теперь вдруг проявили интерес. — Опишите этот… Визит. Детально.

— Зачем? Мы же только что всё проверили. Это был просто сон.

— Что считать сном, а что нет, решаю я, — его взгляд врезался в меня и его правая рука немного сжалась в кулак. Слова прозвучали жёстко.

— А я попрошу сменить тон, — огрызнулась я, но мгновенно взяла себя в руки, вспомнив, кто передо мной. — Я не подследственная. Я здесь пострадавшая.

— Приношу извинения. Итак, что говорил этот… сон?

— Что-то вроде: «это только начало». Такие общие слова, — я пожимала плечами, стараясь выглядеть раздражённо-безразличной. Рассказывать про маму при отце было бы безумием. — Думаю, мой страх материализовался в образ. Боль, препараты…

— Вероятно, вы правы. Но мы это проверим. С вашего разрешения?

— Конечно, — я кивнула, слишком быстро, всё ещё не в силах оторвать внутренний взгляд от пустой записи. «Как? Как его там не было?»

— На сегодня всё. Выздоравливайте.

На этот раз я не ответила. Они вышли беззвучно, оставив за собой тяжёлую тишину. Я медленно повернула голову к отцу. Он стоял неподвижно, но его взгляд был прикован к пустой стене, где секунду назад мерцали кадры. Он был не просто задумчив. Он был насторожен.

— Пап? Ты в порядке?

Он на секунду застыл, глядя в пустоту, затем резко встряхнулся.

— Да, прости. Просто… я не привык видеть тебя такой.

— Беспомощной? Больной? — я попыталась улыбнуться, но имя матери, прозвучавшее ночью, жгло меня изнутри.

— Именно. Ты всегда была активной. Помнишь, как в детстве мы подключали монитор? Ты вертелась так, будто убегала от кого-то. В нашем мире так почти не спят. А ты всегда себе на уме, даже во сне, — он едва улыбнулся уголком губ и провёл рукой по моим волосам.

— Ну, пап, я и так, наверное, выгляжу ужасно.

— Ты всегда прекрасна. Совсем как твоя мама, — он сказал это с такой нежностью, что у меня в груди что-то сжалось.

— Мы так редко о ней говорим… Она была совсем молодой, когда вы встретились, да?

— Да. Ей было двадцать три. А в двадцать семь… она родила тебя. — Он мягко коснулся моей щеки. — Знаешь, она наотрез отказалась от носильщицы. Хотя в нашем кругу это… не совсем принято. Все Верховные обычно пользуются услугами носильщиц. Но она… она гордилась своим животом. Её физиология позволяла: чувствительность сохранялась чуть выше колен. Будь она из другого слоя, с другим статусом… её бы, наверное, направили в программу по вынашиванию детей. Это большая честь, но… ей повезло иначе. И мне повезло.

Он замолчал, его взгляд стал отрешенным.

— Мы были так счастливы. Это редкое чудо, знать, что твой ребёнок растёт в животе у любимой женщины. Я, конечно, боялся. Сначала был против. Скупил все возможные корсеты для беременных, десятки моделей… Следил за каждым её шагом. Но она была сильнее всех моих страхов. Она сделала меня по-настоящему счастливым.

Голос его дрогнул, и в уголках глаз блеснули слёзы. Я взяла его руку в свои.

— Я тоже по ней скучаю. Даже почти не помня её, — я выдохнула и опустила плечи. Тема матери всегда была для нас болезненной гранью. Я посмотрела на окно. — Пап… забери меня отсюда. Пожалуйста. Я хочу домой.

— Хорошо, — его лицо вновь стало гладким и нечитаемым, как всегда когда он был в делах. — Но сначала обсудим твои слова для прессы. Журналисты будут ждать на выходе. Им нужно дать официальный комментарий.

— Я так и знала, — невольно закатив глаза. — Без моего участия никак?

— Ты не просто пострадавшая. Твоё присутствие необходимо. Не забывай, кто твой отец, — он поправил складку на своем бело-золотом манжете. — Одежду тебе уже везут. Выбирал сам. Всё должно выглядеть… безупречно. Ты понимаешь?

— Как же тут забудешь, — пробормотала я себе под нос, чувствуя, как в животе холодеет от предстоящей игры на публику. — Хорошо, пап. Как всегда, всё будет идеально.

Глава 6

Я шла по бесконечным, сияющим стерильностью коридорам больницы рядом с отцом. Я шагала автоматически. Под платьем я чувствовала привычный, почти невесомый вес моего корсета. Его знакомые прохладные пластины вдоль спины, легкое поддерживающее давление на бёдра. Это было единственное, что сейчас казалось по-настоящему своим.

Само платье — это очередное творение Леона, того самого дизайнера, которого боготворила вся верхушка, — оно было красивой пыткой. Белое, в пол, с вытканными серебром узорами, зеркалившими золото на одежде отца. Оно стягивало талию, а подол, искусно разорванный на сотни серебристых нитей, постоянно цеплялся за ноги и путался в тонких стойках корсета. Каждый шаг сопровождался шелестом и легким сопротивлением. Будто меня пытались удержать на месте, завернув в дорогой, неудобный флаг.

Гул наших шагов по идеально гладкому полу звучал отрешённо. Весь мой мир сузился до внутренней тишины, которую разрывала лишь одна мысль.

Я не могла забыть его. Ночного незнакомца. Разум твердил, что это галлюцинация, порождение стресса и сильных препаратов. Но где-то глубоко внутри жило упрямое чувство: это было слишком реально. Ощущение чужого присутствия в той тёмной, тихой палате было слишком ярким, слишком физическим. Сдвиг воздуха, тишина, ставшая вдруг звенящей.

И страннее всего было то, что сам взрыв в столовой, теперь казался чем-то отдалённым, почти абстрактным. Он пугал, но как событие извне, часть того дикого, непознанного мира, в который я лишь заглянула ненадолго. А вот мысль о ночном госте задевала куда глубже. Мысль о том, что кто-то мог стоять в сантиметрах от моей кровати, пока я была беспомощна, проникнуть в самое интимное, охраняемое пространство, куда без разрешения не входит даже медперсонал… От этого по коже бежали мурашки. Не только от страха. От щемящего, запретного любопытства. Он был неизвестным. Загадкой. Моим личным призраком, который не значился ни в одном протоколе и принадлежал только мне.

«Нет, — резко одернула я себя, чувствуя, как под взглядом отца спина сама собой выпрямляется. — Этого не было. Быть не могло».

Но в следующую же секунду из самой глубины поднимался настойчивый шёпот: «А если все-таки был? А если не сон?»

Я резко встряхнула головой, стараясь сбросить наваждение. Бред. Чистой воды бред. Надо держаться за реальность: за пол под ногами, за золотой медальон отца, мерцающий краем глаза, за цель этой прогулки, которая считается моим долгом. Но где-то в груди, точно заноза, оставался тот самый вопрос, тихий и неотвязный: «кто, чёрт возьми, это мог быть?»

Мои мысли прервал лёгкий шёпот и прикосновение к локтю. Это был один из помощников отца, рыжий парень с лицом, усыпанным веснушками. Куб. Его глаза, светлые и живые, смотрели на меня с неподдельным интересом, а широкая улыбка казалась на редкость простой и доброй среди этих безупречных коридоров.

Он был одет без намёка на официальный пафос, но со своим особенным вкусом. Мягкий голубой пиджак свободного кроя подчёркивал его худощавость, а брюки, казалось, были ему слегка великоваты, они спадали мягкими складками и закрывали щиколотки, что смотрелось немного странно, но по-своему уютно.

— Эйри, ты готова? — его голос звучал спокойно, он знал меня и никогда не разговаривал со мной помпезно.

— А как может быть иначе? — я легонько, игриво толкнула его локтем. — Я же дочь Верховного, меня с пелёнок учили общаться с журналистами.