Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

— Эйри, я серьёзно, если что-то пойдёт не так, твой папа с меня три шкуры сдерёт, — немного приглушив голос. Да, из-за меня ему частенько влетало. У папы он работал лет пять и настолько же был старше меня. Но никогда не обижался на мои выходки.

— Я тоже. Не парься всё будет лучше, даже чем ты это представляешь. — Я улыбнулась, двери больницы открылись, папа вышел первый, следом я сделала шаг.

— Этого я и боюсь. — Послышалось у меня за спиной. Я старалась не засмеяться, и сделала максимально каменное и сосредоточенное лицо.

Я вышла следом за отцом и заняла привычную позицию. Чуть позади и сбоку, на расстоянии вытянутой руки. За моей спиной бесшумно встал Куб, а по бокам выстроились охранники и несколько вечно меняющихся помощников из администрации колонии.

В этом кольце внимания мне не было неуютно. Я с детства привыкла быть на виду, всегда стояла рядом с отцом на важных объявлениях. Я знала, что он, показывая меня миру всю мою жизнь, готовит мне своё место. Но в глубине души я не могла принять эту идею полностью. Порой мне казалось, что моя жизнь с самого начала мне не принадлежала. Хотя, если подумать, кому из нас она вправду принадлежит?

Свет вспышек ударил в глаза, и я автоматически подняла голову выше, приняв официальное выражение лица. Отец включил свой микрофон на ТЭК, и лёгкое шипение заполнило воздух, обещая, что его услышат все. Он стоял посередине, не на ступенях больницы, а на той невидимой высоте, которую давало ему его положение. И с этой высоты он медленно, оценивающе окинул взглядом собравшихся журналистов, позволяя им на мгновение почувствовать всю дистанцию между ними.

— Прежде всего, благодарю всех за присутствие, — его голос был ровным, сухим и идеально слышным. — Я понимаю, насколько серьёзным и возмутительным выглядит происшествие, такое как обрушение части университетской столовой. Обещаю, виновные в халатности уже отстранены, а расследование ведётся в максимально сжатые сроки. — Он медленно перевёл взгляд с одного лица на другое, давая почувствовать тяжесть своего внимания. — Для всех нас, и для меня лично, это трагедия. Я… — он повернулся ко мне, сделав паузу, — чуть не потерял самого близкого человека. Свою дочь.

Я внутренне закатила глаза, но лицо осталось бесстрастной маской. Вот актёр.

— От себя лично гарантирую — он прокашлялся, — все пострадавшие получат необходимую помощь и полную компенсацию. Теперь: можете задавать вопросы.

— Сколько погибших? Как это вообще могло произойти? — крикнул кто-то из первых рядов.

— Тринадцать человек. Среди них, есть двое преподавателей, — отец сделал небольшую, скорбную паузу. — Но давайте не будем возвращаться к уже известным фактам. Здание было старым. Эти корпуса, кстати, выставлялись на голосование за снос в прошлом году. Но общественность высказалась за сохранение исторического облика. — Его ясный, орлиный взгляд обвёл толпу, будто фиксируя на ком-то невидимую отметку.

— То есть вы утверждаете, что люди сами виноваты? — не унимался тот же журналист.

— Вы знаете меня давно. Я не виню народ за его выбор. Я лишь с сожалением констатирую: если бы тогда к нашему мнению, мнению Верховных, прислушались… этой трагедии можно было бы избежать. Разве не так?

В толпе пронёсся одобрительный гул. Он ловил их на этом. На мнимой власти, которой у них никогда не было.

— А что будет с теми, кто непосредственно отвечал за безопасность здания? — спросил другой голос.

— Давайте дождёмся результатов расследования. Никого не хочу осуждать преждевременно. Но скажу так: жизнь наших граждан для нас дороже любых конструкций. Если будет доказана халатность, то ответственность будет суровой.

— Вопрос! — подняла руку женщина в строгом костюме. — Будет ли организовано публичное прощание с погибшими?

— Конечно. Но заранее прошу прощения за своё решение, — он слегка опустил взгляд, изображая тяжесть выбора. Для меня это был лишь его очередной тонкий ход. — Церемония состоится через десять дней. В День памяти жертв Бунта 2123 года. Думаю, это символично.

— Вы сравниваете эти две трагедии?

— Ни в коем случае. Они абсолютно разные. Но, возможно, их объединяет одно: необходимость доверия. Доверия к тем, кто несёт ответственность. Мы! Это не карающая сила. Мы! Такие же люди, и к нашему слову можно прислушаться.

Одобрительный гул стал громче. Отец поднял руку, призывая к тишине, хотя в его позе читалось глухое удовольствие.

— Ещё вопросы?

— Да, у меня. — Голос был тихим, но чётким. Его издала девушка с идеально-белыми, неестественными волосами и тёмными очками, скрывающими взгляд и пол лица. — Ходят слухи, что это мог быть не обвал, а подрыв.

В воздухе повисла натянутая тишина. Гул толпы, стих.

— Слухи, — отец произнёс слово с лёгкой, снисходительной усмешкой, — ходят и о том, что в отдалённых секторах до сих пор есть настоящие лошади. Их тоже никто не видел. Вы полагаете, мы стали бы или смогли бы, скрыть нечто настолько чудовищное?

— Но что вы можете сказать непосредственно по этому поводу? — Девушка не отступала. Она говорила слишком спокойно и уверенно. У меня похолодело внутри: она знала. Или догадывалась о событиях.

— Я уже ответил. Кажется, есть другие вопросы, — он демонстративно отвёл взгляд от неё, обращаясь к толпе.

Сзади я услышала, как Куб, не меняя своей позы и даже не пошевелившись, тихо, почти беззвучно, прошептал в свой ТЭК:

— Проверить её. Всё. Сейчас же.

Стандартная процедура для слишком любопытных — проверка. При всей нашей «свободе журналистики». Мой корсет издал тихий, почти неслышный писк. Я сама удивилась. За спиной послышался сдавленный шёпот:

— Эйри, корсет разряжен? — Куб старался не шевелить губами.

— Нет. С утра проверили, заряд полный, — прошептала я в ответ, не меняя выражения лица. — Самой странно.

— У тебя на шейной пластине горит красный индикатор. Пора закругляться.

— Да брось, ещё минимум полчаса ресурса точно есть.

— У тебя вообще нет инстинкта самосохранения.

— Неа. Как и у всех остальных, — я чуть сдержала смех, но отец, как будто почувствовав вибрацию, на мгновение метнул в мою сторону взгляд. Он говорил в этот момент о моём «подавленном эмоциональном состоянии», от чего мне стало ещё смешнее. Но я удержала лицо.

— Моя дочь сама сможет ответить на ваши вопросы. Эйра, выйди вперёд, пожалуйста.

— Конечно, — я сделала чёткий шаг вперёд, и в этот момент мой корсет отозвался странной, едва уловимой заминкой. Левая нога поднялась чуть тяжелее, с едва заметным, но не привычным усилием. Это было очень, очень странно.

— Эйра, расскажите, как вы пережили это событие? Что вы помните?

— Я помню всё достаточно чётко, — я посмотрела на отца. Вот бы сказать правду. — Мы с подругой обедали после пар, и… произошло обрушение. Очнулась я уже здесь, спустя три дня.

— Подождите, вы сразу потеряли сознание? — не дав мне договорить, вмешалась та самая девушка с белыми волосами. Её голос был настойчивым. — Вы уверены, что это было обрушение? Возможно, вы слышали звук, больше похожий на взрыв?

— Если вы позволите мне закончить мысль и не позволите себе меня перебивать, то я всё объясню, — я попыталась поймать её взгляд сквозь тёмные стекла очков. Почему она их не снимает?

— Конечно. Просто нам уже известна официальная версия. Мы хотим услышать факты. Настоящие.

— Какие ещё факты? Я это живое свидетельство происходящего там. Закон об открытости информации не позволил бы мне лгать, — прозвучало более резко, чем я планировала.

— Нет! Вы врёте! Все вы врёте! Власть против правды! И ты такая же! — первые слова она выкрикнула, но последнюю фразу прошипела так, что я физически почувствовала холодок вдоль позвоночника. — Поплатишься за это.

Повисла мёртвая тишина, разорванная следующим мгновением. Охрана рванулась вперёд, толпа в панике расступилась. Но девушка была быстрой. Она резко развернулась и побежала. В нашем мире это смотрелось дико, почти неприлично. Стремительное, паническое бегство там, где все передвигаются сдержанно, в корсетах или самоходах.