Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

Водитель резко опустил стекло между нами. Я боковым зрением увидела, как снаружи журналисты всё ещё толпились у входа в больницу, но нас не видели, так как автомобиль незамечено стоял чуть дальше.

— Сейчас туда не проехать, — быстро доложил он.

Я видела, как в глазах отца замелькали молниеносные расчёты. Он взвешивал риски: моё состояние, публичный скандал, удар по репутации.

Собрав все силы в кулак, я выдавила командую голосом, перекрывая писк в ушах:

— ТЭК, отключи корсет полностью.

Раздался щелчок, и корсет замолчал. Его поддержка исчезла. Ноги с глухим стуком упали на пол, снова безвольные и тяжёлые, какими и должны были быть. Каркас ослаб, отстегнулся от тела, и теперь он держался только на верхнем креплении на шее, как нелепый ошейник с цепью. Боль отступила, сменившись леденящей слабостью.

Я посмотрела прямо на отца.

— Может, в институт биоинженерии. Они там знают, как это устроено. Больница с этим не справится.

Я кивнула на водителя, едва переводя дыхание:

— И он прав. Сейчас статус важнее. Нас не должны видеть в панике.

Отец замер всего на секунду. Затем резко махнул рукой. Тёмное стекло тут же поднялось, отрезая нас от водителя чёрной бархатной стеной. Он повернулся ко мне, и в его обычно холодных глазах мелькнула редкая, почти неуловимая искра — и это не просто одобрение, а гордость.

— Ты права, дорогая, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучала та самая твёрдость, которая решала судьбы колонии. — Едем в Институт.

Я с облегчением выдохнула. Хоть какая-то удача, и не придётся сегодня становиться причиной публичного скандала. Корсет болтался на шее, нелепо касаясь спины уже холодным металлом, и я чувствовала себя странно. Будто меня раздели, оставив лишь самую уязвимую, неприкрытую версию себя. Но вместе с облегчением внутри играла другая, острая и хитрая мысль.

Мы едем в БИОИХ. Не в больницу, а именно туда. Значит, у меня появится шанс. Шанс объяснить, почему я не пришла на то самое собеседование, о котором отец так не хотел знать. И самое главное — сейчас он не сможет мне помешать. Любой его резкий жест, любое давление при свидетелях, будет выглядеть как слабость, как потеря контроля. А для него статус — это всё. Это игра, в которой у меня неожиданно появился небольшой, но весомый козырь.

Маленькая, тёмная доля злорадства шевельнулась внутри. Я почти улыбнулась, глядя, как за стеклом мелькают улицы. Наш чёрный автомобиль плыл сквозь город, словно царственная ладья по пустынной реке. Его пропускали везде — и не только из уважения. В нашем мире у обычных людей почти не было личных машин. Зачем? До всего можно было добраться на бесшумном общественном транспорте или вызвать такси за несколько баллов. Содержать же своё средство передвижения было бессмысленной роскошью: чудовищные налоги, страховка, обслуживание, плюс налог на пользование энергией. Выбор для большинства был прост: либо хорошее образование и комфортное жильё, либо металлический ящик, который почти никогда не нужен. Мы же проносились мимо почти пустых проспектов, и этот вакуум лишь подчёркивает наше исключительное положение.

Я перевела взгляд на отца. Он сидел, глядя вперёд, пальцы нервно постукивали по колену. Он тоже всё просчитывал. Но на этот раз я была на шаг впереди. И это не могло не забавлять меня.

Глава 7

Стеклянные двери института бесшумно раздвинулись, и мы вошли. Моё дыхание замерло на секунду, забыв даже о боли. Просторный холл, залитый естественным светом с потолочных витражей, был непохож на наши правительственные здания с их подавляющим величием. Здесь чувствовалась другая свобода. Свобода мысли, а не власти. В воздухе пахло кварцем и… зеленью. Вдоль стен в стройных кадках тянулись живые растения, а в центре, за низкой стеклянной перегородкой, журчала вода по камням небольшого, но изящного фонтана.

В самом сердце зала стояла большая круглая стойка из матового перламутрового композита. За ней сидели две девушки. Настолько похожие, что на миг мне показалось, будто я вижу двойное изображение. Если бы в нашем мире ещё оставались близнецы, я бы поклялась, что это они. Девушки уже ждали нас, видимо, предупреждённые. Их большие, миндалевидные глаза цвета морской волны с одинаковым, почти синхронным восхищением скользнули по фигуре моего отца, прежде чем перейти ко мне. У обеих были идеально гладкие, собранные в тугой хвост волосы невероятной длины — такой в нашей реальности почти не встретишь — это было нарочито, как знак принадлежности к иному миру. На их маленьких, курносых носиках держались одинаковые очки, такие тонкие пластины без дужек и оправ, будто капли ртути, прилипшие к коже.

Меня внёс на руках водитель, он же охранник. Эти люди менялись у отца часто, одни уходили на повышение, другие просто исчезали. Сейчас мне было не до того, чтобы разглядывать очередного. Весь мой внутренний трепет был прикован к этому месту и к одному вопросу: что же случилось с моим корсетом?

И тут навстречу нам из глубины холла выплыл, плавно скользя, мой профессор по биоинженерии. Я узнала его сразу и не смогла сдержать слабую улыбку. Он был на своей последней модели белого кресла с воздушной подушкой. Он всегда напоминал мне со страниц учебников истории далёкий, почти мифический образ Эйнштейна. Точнее, его вольную, чуть эксцентричную интерпретацию. Конечно, у него был корсет, и он прекрасно ходил. Но Иван-Константин предпочитал коляску: он говорил, что так чувствует себя, более весомо и значимо. Само его имя, Иван-Константин, звучало здесь как старый, но гордый манифест. Оно было настолько редким для нашего времени, что мы, студенты, одно время даже не могли выговорить его правильно, спотыкаясь о твёрдые, непривычные слоги. Он был живой связью с прошлым, которое здесь, в этих стенах, не забывали, а переосмысливали.

— Эйри, — произнёс он, и его голос, тёплый и слегка хрипловатый, был полон не показной тревоги, а искреннего профессионального интереса. — Показывай своё непослушное железо. И рассказывай всё, как было. — Его острый и проницательный взгляд скользнул с моего лица на беспомощно болтающийся каркас, а затем — на моего отца. В этом взгляде читалось не только участие, но и вызов: здесь, в его вотчине, разбираться в поломке будут по своим правилам.

— Добрый день, Иван-Константин, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе звучал лёгкий, почти беззаботный юмор. — Соскучилась по вам. Видимо, мой корсет тоже захотел в гости.

В это время одна из девушек за стойкой, не вставая, лёгким движением пальца в воздухе подогнала ко мне простую, но удобную модель самоходного кресла. Охранник аккуратно пересадил меня в него. Его руки были сильными и безличными, как инструмент.

— Спасибо, — сказала я, не зная его имени. Он что-то тихо произнёс на ухо моему отцу, кивнул в мою сторону. Мол, пожалуйста, и так же бесшумно удалился.

Отец стоял неподвижно, погружённый в свои мысли, явно ожидая, когда на него наконец обратят должное внимание. Это заметила вторая девушка. Она вышла из-за стойки и приблизилась к нему с безупречно-нейтральной улыбкой.

— Пройдёмте, пожалуйста, — мягко указала она на широкую лестницу. — У нас есть комфортные комнаты для ожидания.

Отец не удостоил её взглядом. Его глаза были прикованы к Ивану.

— Это надолго? — спросил он. Я знала, что в нём борются тревога и раздражение, но время всегда перевешивало.

— Не знаю, — учёный ответил сухо, но в его тоне сквозило профессиональное любопытство.

— Сначала разберёмся, что случилось. Если корсет неисправен, то подберём новую модель. А если…

— А если исправен, — резко перебил его отец, — вы перепрошьете его, уберёте дефект и отправите нас домой. Я знаю процедуру.

— Всё верно, — кивнул Иван, не смутившись. — Если у вас нет времени, предлагаю дождаться первичной диагностики. От её результатов и будем отталкиваться.

— Хорошо, — наконец отец повернул голову и впервые взглянул на девушку. Его голос прозвучал спокойно, почти ровно, но каждая следующая фраза была отчеканена из льда. — Я хочу находиться недалеко от дочери. В отдельной комнате. Чтобы меня никто не видел. Это понятно?