Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

Я застыла в ступоре. Никто, никто не позволял себе такого на публике. Я перевела взгляд на отца.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он был спокоен, как лёд.

— Наше выступление окончено, — его голос прозвучал ровно и веско, накрыв собой остатки смятения. — Прошу отнестись с пониманием. Мы все устали, а мою дочь ждёт ещё много дел, которые она пропустила. Помните: занятость — это лучшее лекарство от смуты и пустых мыслей. — Он обвёл взглядом толпу, и его выражение говорило: инцидент исчерпан. — Я понимаю, что подобные эксцессы могут смущать неокрепшие умы. — Он только что публично назвал её сумасшедшей. — Но мы не будем осуждать её агрессивно. Все должны понимать: не все болезни, увы, мы можем излечить. Подобные маниакальные идеи — это признак глубокого расстройства личности. Я прошу отнестись к ситуации с сочувствием. И лично беру её под свой контроль и опеку.

Перед нами разразилась буря аплодисментов. Люди кричали что-то радостное и приятное в нашу сторону, их глаза сияли обожанием. Если бы в нашем мире ещё оставалась старая религия, они бы сейчас молились на нас, как на святых.

Я смотрела на них, и та железная воля, с которой отец только что развернул скандал в свою пользу, вызывала во мне глухую, горячую гордость. Он не стал карать ту девушку. Он предложил ей помощь. В этом был… благородный жест сильного. Казалось бы.

В этот момент мой корсет тихо, но противно пискнул. И я почувствовала, как по спине, от поясницы до лопаток, разливается знакомая, но сейчас невыносимо сильная тяжесть. Словно внутри каркаса что-то перекосилось, сдавило. Мы привыкли к корсетам, они стали частью тела. Но такая навязчивая, почти болезненная нагрузка, вызывала во мне тревогу.

«Что-то не так», — мелькнула мысль.

Но я тут же отогнала её прочь. Сейчас это момент триумфа моего отца. Я не стану его портить. Я стиснула зубы, ещё выше подняла подбородок и заставила себя улыбаться в свете вспышек, делая вид, что ничего не произошло. Тяжесть в спине пульсировала, вторя стуку моего сердца.

Куб заметил мои попытки оставаться спокойной:

— Эйри, ты уверена, что в порядке? — он был обеспокоен моим состоянием и знал сигналы моего тела, лучше меня самой.

— Да, сейчас не до этого, — сказала я сквозь зубы. Ещё писк корсета и тяжесть его давила с каждой секундой уже сильнее. — Я справлюсь, не впервой.

К тротуару бесшумно подплыла чёрная машина. Её обтекаемые линии и глухие, непрозрачные окна действительно напоминали капсулу. Как и весь транспорт, она парила на воздушной подушке, питаясь солнечной энергией. Чёрное, идеальное облако на фоне светлых улиц. Предки представляли, что мы будем летать на автомобилях. Что ж, в чём-то они оказались правы, но до настоящего полёта технологии так и не доросли: мы можем максимум парить в сантиметрах от земли на подомибилях и экомобилях, и это максимум нашего развития в этой сфере на сегодня.

Толпа почтительно расступилась, открывая нам путь. Я пошла сквозь этот живой коридор, улыбаясь и кивая. Каждый шаг отдавался в спине резкой, выворачивающей болью, такой непривычной и сильной, что хотелось остановиться и согнуться. Но я не имела права. Я шла ровно, подняв голову, с тем же бесстрастным выражением, что и отец.

Дойдя до машины, я обернулась к людям и легко помахала рукой, будто прощаясь после чудесной прогулки. Двери плавно поднялись, нарушая безупречную линию кузова. И с той же плавностью, не позволяя себе ни единого лишнего движения, ни малейшей суеты, я первой опустилась на мягкое сиденье. Только оказавшись в полумраке салона, я позволила себе сделать неглубокий, почти неслышный вдох. Вслед за мной, неспешно попрощавшись с помощниками, сел отец. Движение его было величавым и спокойным, как будто ничего не произошло. А я, откинувшись на подголовник, продолжала улыбаться в темноте, пока двери не закрылись, отрезав нас от всего мира.

— Вроде всё прошло неплохо, — повернулась я к отцу, когда дверь транспортной капсулы бесшумно закрылась.

— Да, почти, — он откинулся на спинку сиденья, и я почувствовала, как капсула мягко пришла в движение.

— Пап, — начала я после паузы, глядя на проплывающие за тонированным окном дома, — с этой девушкой… с ней ничего не случится? Я имею в виду, её правда не накажут?

— Конечно, нет. Мы заботимся о наших гражданах, — он наконец повернул ко мне лицо, и в его глазах читалась привычная, холодная убеждённость. — Ей окажут необходимую помощь. Ведь мы должны помогать таким… заблудшим умам.

Он улыбнулся. Но улыбка была кривой, безжизненной маской, надетой для проформы. Иногда его эмоции были похожи на шифр, который мне всё сложнее было разгадывать. И от этого в груди поселилось странное и непонятное сомнение.

— Пап, а мой ТЭК…

Он тут же перебил меня, доставая из внутреннего кармана пиджака небольшую, изящную коробочку из белого бархата с золотым тиснением.

— Да, старый восстановить не удалось. Вот новый, — он протянул её мне. — Функционал почти не изменился, всё, как ты привыкла. Данные уже синхронизированы. Контакты, история, доступы. Всё на месте.

Я открыла коробку. На чёрной бархатной подложке, лежал новый имплант: белый, гладкий, без единой царапины. Я осторожно взяла его и поднесла к месту за левым ухом.

— Активировать, — тихо скомандовала я.

Тончайшие, почти неощутимые щупальца устройства мягко нашли точку крепления и с лёгким, знакомым холодком вошли под кожу. Через долю секунды в моём сознании вспыхнули привычные роботизированные голоса меню, замигал индикатор статуса.

— Спасибо, — выдохнула я с облегчением. — Я уж подумала, останусь без связи.

— Теперь к более важному, — его лицо снова стало строгим, деловым. — В виде исключения институт зачёл тебе пропущенный экзамен. Считаю, что это, конечно, не совсем честно по отношению к другим, но переносить его ради нескольких человек никто не стал бы. Так что ты официально сдала. — Он сделал паузу, глядя в пространство перед собой. — Кстати, как и твоя подруга. Сфера.

— Сфера? — мне стало неловко и стыдно. — Я даже не говорила с ней после… после всего.

— Успеешь. Сейчас тебе нужно подать документы в административный сектор. Чтобы начать работать рядом со мной. — Он произнёс это с оттенком торжественности, будто сообщал о великой чести.

— Пап, мы же договаривались. Да, я обещала сдать экзамен. Но я не обещала идти работать к тебе в политический отдел! Мне нравится биоинженерия. Я сама всё сдала, меня даже… — я запнулась, поймав наконец давно вертящуюся на периферии памяти мысль. — Меня же пригласили на собеседование в исследовательский отдел! А я из-за всего этого пропустила! Мне срочно нужно им написать…

— Подожди хотя бы до дома, — его голос стал резче, в нём зазвучали стальные нотки. — Я не поощряю это твоё… увлечение наукой. И если говорить серьёзно, ты уже взрослая. Должна понимать, что твоё будущее — быть во главе системы, а не в изучении.

— Я слишком устала для этих нотаций! — сорвалось у меня, и голос задрожал от бессилия. — Я хочу заниматься наукой! Двигать прогресс! Как ты не понимаешь?

В этот самый момент в ухе тихо, но отчётливо прозвучал сигнал ТЭК, и в голове зазвучало предупреждение: «Неисправность корсета. Срочно обратитесь к специалисту».

Следом пришла боль. Острая, жгучая волна прокатилась по позвоночнику, сковав тело. В ушах зазвенело. Я почувствовала, как ноги, вырвавшись из-под контроля корсета, дёрнулись и начали беспорядочно биться о пол машины, словно живые и чужие мне. Шею сжало так, что я не могла даже повернуть голову.

— Срочно обратитесь к специалисту, — повторил бесстрастный электронный голос в ухе, но это уже было не нужно. Папа резко перестал говорить. Его взгляд метнулся ко мне, и за долю секунды в его глазах исчезло всё: и раздражение, и холодная уверенность. Осталась только мгновенная, хищная собранность.

— В больницу. Сейчас же, — бросил он водителю, и его голос, тихий и чёткий, перекрыл звук моих ног, бьющих по коврику. Его рука легла мне на плечо, пытаясь зафиксировать мою дёргающуюся спину, а другой он уже активировал свой ТЭК, вызывая врача и отдавая тихие, быстрые распоряжения. Я видела только его сжатые губы и жёсткую линию челюсти, пока мир вокруг расплывался в белой боли и этом проклятом, безостановочном писке в ушах.