Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

Даже я почувствовала исходящую от этих слов тихую, неоспоримую угрозу. Девушка лишь молча кивнула и жестом пригласила отца следовать за собой.

Они ушли, и внезапно наступившая тишина холла стала почти осязаемой. Я осталась наедине с профессором. Он подъехал ближе, и его глаза, внимательные и живые, теперь изучали не отца, а меня. И мой беспомощно болтающийся корсет.

— Ну что, Эйри, — сказал он, и от того, как он произнёс моё настоящее имя, внутри что-то ёкнуло. — Поехали за мной. Только не отставай. Разберёмся в лаборатории, она на третьем этаже. Доедешь? — Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнул знакомый, игривый вызов. — И не смотри, что я стар. В колясочных гонках мне нет равных.

Я тут же представила его на соревнованиях. С одной стороны это нелепая картина: человек его возраста и вида, с этой взъерошенной сединой, посреди скоростных трасс. С другой — его кресло и вправду напоминало спортивную модель: обтекаемое, на низкой тонкой воздушной подушке, без лишних деталей. Гонки на самоходах были у нас одним из самых уважаемых видов спорта.

— Если бы вы участвовали, — сказала я, уже подключая через ТЭК интерфейс кресла, — я бы ставила все свои баллы на вас.

Пытаясь освоить управление, я едва не врезалась в стойку с растением. Кресло вроде слушалось мысленных команд, но когда я думала «налево», оно начинало медленно вращаться вправо, описывая неуклюжие круги. Я вертелась на месте, как в миксере, пока Иван не вмешался. Он рассмеялся, не скрывая веселья.

— Не знаю, как бы ты выжила в другое время, или в реальном мире за столицей, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Остановись. Посыл в мозг, Эйри. Не думай. Просто скажи себе — стоп.

Я закрыла глаза, сосредоточилась на дыхании. Стоп.

Кресло резко замерло.

Иван-Константин кивнул.

— Давай так: я подключу твоё кресло к своему, и оно поедет следом. А то учиться будем полдня, а дело всё-таки не ждёт. Хорошо?

— Конечно, — ответила я, и внутри кольнула тихая обида. Я не справилась с такой, казалось бы, простой вещью.

Мы тронулись. Широкий холл сменился длинными, светлыми коридорами. Они расходились в стороны, как ответвления лабиринта, но в отличие от казённых лабиринтов отца, здесь не было ощущения ловушки. На стенах висели не портреты чиновников, а схемы молекулярных структур и живые, дышащие растения в нишах. Воздух пах свежей землёй.

На третий этаж мы поднялись в прозрачном лифте. Его стены были чистейшим стеклом, и я видела, как под нами уплывают вниз этажи, залитые светом. Дверь открылась прямо в лабораторию.

Пространство захватило сразу. Огромные окна в пол заливали комнату солнцем, превращая её в аквариум света. Посередине стоял массивный стол, заваленный приборами. На нём было, несколько совершенно прозрачных мониторов, уже мерцающих голограммами данных, и микроскопы сложной конструкции. Рядом, в открытых ящиках, лежали аккуратные ряды магнитов разных форм. У стены стоял аппарат, напоминающий упрощённую версию МРТ и какого-то металлического чудовища. Лаборатория казалась творческим беспорядком, но в этом хаосе чувствовался свой порядок. Каждая деталь была на рабочем месте, каждая проволочка знала своё дело.

Иван-Константин с лёгкостью поднялся со своего кресла и подошел ко мне. Он взял мой безжизненный корсет в руки, как хирург — отказной орган. Отстегнул его от шеи и аккуратно, по-отечески, вытащил его сверху, поддерживая мою спину ладонью, чтобы холодный металл не доставлял мне сильных неудобств.

Он положил корсет на ближайший стол и вернулся, присев на стул, чтобы быть с моими глазами на одном уровне. В его взгляде не было ни паники, ни раздражения, а только спокойная, сосредоточенная ясность.

— Так, — сказал он, и его голос приобрёл сосредоточенное, деловое звучание. — Рассказывай, что твоё железное второе «я» выкинуло на этот раз. И начни с самого начала. Не пропусти ни одной детали.

Я быстро, почти по-отчётному, пересказала события последних дней, стараясь выжать из них сухие факты, как нас учили. Без эмоций. Без оценок. Только хронология: обрушение, больница, допрос, выписка.

— Да, пережила ты немало, — тихо сказал профессор, уже вставая. Он аккуратно сложил мой корсет, превратив его в компактный ошейник, и поместил в металлический ящик с матовым стеклянным окном. — Только ведь это не обрушение было. Верно?

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Внутри всё сжалось. Мысли закружились в лихорадочном вихре: что можно сказать? Что нельзя? Он же профессор, но…

— Я… не могу говорить об этом точно, — выдохнула я, и голос прозвучал слабее, чем хотелось.

— Не бойся конфиденциальной стороны, — он повернулся ко мне, и его взгляд был не допрашивающим, а мягким, укрывающим. — Как врач и учёный, я храню тайны. Твои, кстати, в том числе. Знай это. Но я также кое-что знаю и о том дне.

Мозг лихорадочно соображал: откуда? Как? Профессор, кажется, прочитал немой вопрос у меня в глазах.

— Я знаю, потому что был там. В тот день в университете. Читал лекцию в соседнем крыле.

Напряжение внутри начало медленно таять, сменившись волной облегчения. Он не выпытывал. Он констатировал. Но вместе с облегчением пришла и острая, щемящая стыдливость. Я врала. Пусть и молчанием. Ему, который первым увидел во мне не просто дочь Верховного, а ум, способный к науке.

— Да, вы правы, — прошептала я, опустив глаза.

— Давай оставим это сейчас, — сказал он, и в его голосе не было упрёка, только понимание. Он нажал несколько сенсорных кнопок на ящике. Тот тихо пискнул, внутри зажурчали жидкости, и на дисплее загорелся обратный отсчёт: 09:59. — У нас есть десять минут. Не хочешь взглянуть на моё последнее исследование, пока ждём? — Он кивнул в сторону своего рабочего стола, и в его глазах мелькнула знакомая, зажигающая искра — именно та самая, с которой он показывал когда-то мне первую культуру нейронов. Это был мост обратно в нормальность. В наш общий, понятный мир.

— С радостью! — вырвалось у меня, и я, забыв про всю осторожность, резко подъехала к его столу. Боль в спине, неловкость коляски это всё отступило перед детским, жадным любопытством.

— Это, — начал он, указывая на микроскоп, а точнее — на голографическое изображение, висевшее над ним.

— Это магнит, — перебила я, даже не осознав этого. Мысль уже опережала речь. — Но форма… Она обтекаемая, минималистичная. Похож на зерно риса.

Я прищурилась, вглядываясь. Рядом на втором экране бежали строки химической формулы и биологической совместимости.

— Ого. Это же не просто наночастица. Это биохимический гибрид, — пробормотала я, переводя взгляд на график распределения. — Вы создали прототип. Но для чего? — Наконец я оторвалась от изображения и посмотрела на профессора. Он лишь молча наблюдал за ходом моих мыслей, и в его глазах светилось одобрение.

— Подождите… — моё внимание привлекла стеклянная колба с прозрачной жидкостью. Внутри, едва уловимо мерцая, плавали такие же частицы. Невооружённым глазом их было почти не разглядеть. — Они ещё меньше… Нано-магниты. И они… — я увидела вторую голограмму, модель позвоночного диска. Частицы концентрировались в области микротрещины, образуя динамичную, живую сетку. — Они катализировали процесс регенерации. Не просто доставляют препарат, а… становятся каркасом для заживления на клеточном уровне.

Я замолчала, поражённая — не грандиозностью, а той изящной простотой, что скрывала за собой невероятную сложность идеи. Потом снова взглянула на Ивана.

— Это… для людей? Для всех нас, с нашими… особенностями? Чтобы лечить причину, а не носить внешний костыль всю жизнь?

— Да, а теперь посмотри сюда, — он провёл рукой в воздухе, появилась ещё одна голограмма. — Это структура нашего вируса, которая…

— Лишила нас возможности ходить, я понимаю. — Я жадно изучала схемы.

— Да, мы выяснили, что он не просто повредил нас. Но он остался в нас навсегда. Как ты, может, помнишь, был по истории Вирус Иммунодефицита Человека? Который не могли истребить из-за его сложной структуры.