Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

— Положение, статус… — я с трудом сдержалась, сжимая подлокотники. — Слышу это с пелёнок.

— Я не буду тебя ждать, — резко отрезал он. — У меня дела. Я не могу тратить целый день, ожидая, пока тебя починят. Из-за твоей больницы я и так потерял достаточно времени.

— Говоришь, будто я сама это организовала, — пробормотала я. Его любимая игра — сделать виноватой, даже когда я ничего не выбирала.

— Я поеду. Если понадобится помощь или будут результаты, то позвонишь, — он проигнорировал мои слова, даже не удостоив их взгляда.

— Хорошо, — сквозь зубы сказала я, пытаясь выровнять коляску. Губы сами собой задрожали, от злости и от беспомощности. — А проводишь до лаборатории? Хотя бы до двери.

Он посмотрел на мои неуклюжие попытки, и что-то в его строгом, затянутом в узлы лице дрогнуло. Не раздражение. Скорее… что-то вроде усталой боли. Он вздохнул, коротко и почти неслышно.

— Давай, — произнёс более тихим, почти обычным, но уже другим тоном. Он не просто уступил. Он не выдержал вида моего проигрыша в этой глупой борьбе со стеной. — Я провожу.

— Спасибо, пап.

Холодный металл коляски коснулся спины сквозь тонкую ткань платья, заставив вздрогнуть. Я не успела даже среагировать, как отец, подойдя сзади, легонько подтолкнул конструкцию. И она… ожила. Не просто послушалась, а всплыла — плавно, беззвучно, приняв идеально ровное положение в воздухе, будто её всё это время держала невидимая, уверенная рука.

Мы двинулись вперёд по чистому коридору, и тут же, словно по тайному сигналу, из-за поворота напротив нам навстречу выплыл профессор. Его появление было таким же бесшумным и предсказуемым, как работа систем в этом здании. Его взгляд — очень быстрый, оценивающий, скользнул с отца на меня, на коляску, будто считывая новую расстановку сил.

— Эйри, — раздался голос профессора. Я не видела лица отца, но по напряжению воздуха за спиной поняла: он скривился от такого произношения моего имени.

— Я как раз за тобой. Поедем на четвёртый этаж, нужно пройти сканер для проверки магнитных узлов, — профессор говорил ровно, но смотрел не на меня, а куда-то поверх моего плеча, будто отчитывался перед отцом.

— Конечно, — быстро сказала я, стараясь поймать его взгляд. — Мы как раз к вам и направлялись.

Потом обернулась к отцу:

— Ты пойдёшь с нами? Или на работу?

Внутри всё мелко дрожало. Мне отчаянно хотелось, чтобы он сказал простое — да. Чтобы просто шёл рядом, молча, как в детстве, когда мир казался слишком большим и сложным. Маленькая девочка, спрятанная где-то глубоко, цеплялась за эту надежду.

— Нет. У меня дела. Ты не маленькая, справишься.

В его глазах мелькнуло что-то жёсткое, похожее на разочарование. Он перевёл взгляд на профессора.

— Но я жду от вас результатов. Моя дочь должна ходить. Это понятно?

— Безусловно. Мы вернём её на ноги, — ответил профессор с лёгким наклоном головы.

Между ними на мгновение повисла тишина, густая и измеряющая, как будто они оценивали не слова, а что-то другое: влияние, статус, скрытые возможности.

— Хорошо, — наконец сказал отец.

Он наклонился ко мне, и его губы на мгновение коснулись затылка. Демонстративно, почти театрально. Этот поцелуй был не для меня, он был знаком, меткой, адресованной профессору и всем невидимым наблюдателям.

— Удачи. Увидимся позже.

— И тебе, пап.

Он выпрямился, развернулся и ушёл прямо по коридору, не оглядываясь и не удостоив больше никого взглядом. Его шаги звучали чётко и одиноко, пока не растворились в тихом гуле института.

Профессор, посмотрев на меня:

— Поедем? — профессор оценивающе взглянул на мою коляску. — Я подключу тебя к своему управлению, будет проще.

Он отдал голосовую команду своему ТЭКу, и я почувствовала лёгкий щелчок в основании кресла. Оно снова ожило, но теперь его движение было чужим и плавным, точным и полностью подчинённым воле другого.

Мы молча направились к лифтам. Поднявшись на четвёртый этаж, я замерла. Создавалось ощущение, что мы не поднялись, а спустились куда-то в подземелье. Никаких окон. Ни того мягкого, рассеянного света, что заливал остальной институт. Только холодное, голубоватое сияние панелей в потолке, отбрасывающее резкие тени. Коридор был длинным и пустым, а двери — массивными, лишёнными оконцев, словно входы в сейфы. Воздух был спёрт и пах медикаментами и металлом.

В ухе тихо пискнул ТЭК, и в голове послышалось сообщение: «Соединение прервано».

— Здесь… нет связи? — мой голос прозвучал громче, чем я ожидала, отразившись эхом от гладких стен.

— Нет, Эйри, — спокойно ответил профессор, не замедляясь. — Это режимный этаж. Повсюду глушилки. Здесь находятся лаборатории, куда посторонним вход запрещён.

Что-то ёкнуло внутри, это странная смесь страха и щемящего любопытства.

— То есть я сейчас… на секретной территории? Мне вообще сюда можно?

— Можно. Мы едем на сканирование. В сами лаборатории я тебя без допуска не проведу, конечно.

— Жаль, — вырвалось у меня почти шёпотом. — Я бы хоть одним глазком взглянула.

Профессор на секунду задержал ход и обернулся ко мне. Его лицо в холодном свете казалось вырезанным из бледного камня, он был очень спокоен.

— Твоё любопытство, Эйри, — произнёс он без укора, но и без улыбки, — либо станет твоей силой, либо твоей погибелью. Не думай, только что это угроза, просто факт, который ты должна учесть.

Он снова повёл коляску вперёд, а его слова повисли в воздухе, словно частицы пыли, подхваченные невидимым вентилятором.

Мы двигались по бесшумному коридору, пока не уперлись в тупик — ещё одна массивная дверь, ничем, казалось бы, не отличающаяся от других. Только здесь я разглядела небольшую табличку: «Сканер». На остальных дверях, мимо которых мы проезжали, ничего подобного не было.

Профессор приблизил коляску, и луч сканера скользнул по его сетчатке. Дверь бесшумно отъехала в сторону.

Внутри нас ждала небольшая комната, целиком отделанная матовым металлом. Но в ней уже было подготовлено всё для моего прихода: свет приглушён до мягкого сияния, а капсула посередине стояла с открытой крышкой, словно меня ждали. Я помнила такие с детства, когда ложишься внутрь, и невидимые лучи просвечивают каждую клеточку. По стенам горели голографические мониторы, но их мерцание было настроено на спокойную, ненавязчивую частоту.

— Вот мы и приехали, — сказал профессор, и его голос в этой металлической комнате прозвучал тише, почти бережно. Он отключил коляску от своего управления, но не стал её подталкивать, просто дал мне время осмотреться. — Как самочувствие, дорогая? Готова? Не испугаешься?

— Выбора у меня всё равно нет, — тихо ответила я, но уже без прежней горечи. — Отец ведь сказал. Я должна ходить.

Профессор наклонился чуть ближе, поправляя что-то на панели капсулы, и его взгляд, когда он снова посмотрел на меня, был тёплым и очень внимательным.

— Это я понимаю. Но я спросил не о выборе, — он сделал небольшую паузу. — Эйри, а ты сама-то хочешь ходить?

Вопрос застал меня врасплох. Но в его тоне не было ничего от холодного анализа, а только искреннее, почти отеческое участие.

Казалось, он и сам не ожидал, что спросит об этом.

— Конечно, хочу, — я улыбнулась. Как может быть иначе? Коляски — это не моё. И никогда моим и не было.

— Тогда давай сделаем всё, что в наших силах, — мягко сказал он. — Я помогу тебе перебраться. Он не стал торопить меня. Терпеливо поддерживал под локоть, когда я неуклюже перебиралась с сиденья коляски на прохладную, но уже не ледяную поверхность капсулы. Кто-то заранее отрегулировал температуру.

— Удобно? — спросил он, поправляя подголовник. Его движения были точными, но какими-то… заботливыми.

Я кивнула, не в силах вымолвить и слово. В этом холодном металлическом помещении именно его присутствие, тихое и надёжное, вдруг стало самым тёплым, что у меня было.

Стеклянная крышка капсулы плавно опустилась, и мир погрузился в полную, давящую тишину. Эти капсулы были звуконепроницаемыми. Я знала, что это ненадолго, поэтому клаустрофобии или паники не чувствовала, а лишь небольшое, фоновое напряжение.