Рожденная ползать. Код крови. - Клэр Кэтрин

— Конечно, помню, но его вроде победили к 2030-му году, с помощью одного донора, — я посмотрела на профессора внимательнее. — Нашли реципиентов и идеального донора и внутри этого человека создали не просто блокатор вируса, а вакцину побеждающую его.

Иван улыбнулся:

— Ты точно не пропускала мои лекции. — Он одобрительно кивнул. — Сейчас мы сделали то же самое.

Я задумалась о процессе не отводя взгляд от схем.

Тишину лаборатории нарушало лишь размеренное гудение оборудования. Я сидела в коляске, всё ещё ощущая непривычную, свинцовую тяжесть в теле. Но мысли мои были уже там, в этой светящейся голограмме. В будущем, где, возможно, не нужны будут эти ажурные каркасы и бесшумные коляски. Где исцеление будет тихим, невидимым процессом изнутри. Где люди не будут знать, что такое жить в ожидании следующего сбоя.

— Это… будущее, — выдохнула я с тихим, почти благоговейным восхищением.

— Наше с тобой едва ли. Но их, следующих детей, это вполне возможно, — его слова прорезали воздух со спокойной, учёной прямотой. В этот момент сканер издал короткий писк и замер.

— Диагностика завершена, — я перевела взгляд на металлический ящик, где лежала часть меня.

— Да, — профессор медленно отошёл к центральному терминалу.

— Постойте… Почему, едва ли? — не удержалась я.

— Потому что процесс, если мы его когда-нибудь доведём до ума, будет работать на пластичных, формирующихся тканях. На детских. Наши же скелеты… — он взглянул на меня поверх очков, и в его глазах читалась не жестокость, а усталая ясность биолога, — наши скелеты и нервные пути уже давно сформировались и зафиксировались в своём состоянии. Мы, увы, закостенели в прямом и переносном смысле.

— Закостенели — это не совсем научный термин, — попыталась я пошутить, подъезжая ближе, но голос дрогнул. — Но даже если это будущее только для следующего поколения… даже если они будут жить, как жили люди сто лет назад… это ведь всё равно потрясающе?

— Конечно. Ещё бы нам разрешили… — он начал, но резко оборвал себя на полуслове, будто наткнувшись на невидимую стену. Его взгляд прилип к данным с моего корсета, выведенным на большой экран. — Что ты здесь видишь?

— Профессор, вы переводите тему? — спросила я с кривой улыбкой.

— Вот когда официально устроишься в нашу лабораторию, тогда и поговорим о запретных темах. А сейчас сосредоточься. Что ты видишь? Где узел проблемы?

Я вздохнула и придвинулась вплотную, заставив себя переключиться. Передо мной парило объёмное изображение моего корсета, медленно вращающееся в воздухе. Я протянула руку, коснулась сенсорной панели и начала вращать модель, вглядываясь в переплетение силовых линий и энергетических потоков.

— Я не вижу явной неисправности, — наконец сказала я, отводя руку от голограммы.

— И я, — сухо и задумчиво согласился он. Его взгляд был прикован к мерцающим линиям данных. — Значит, проблема, скорее всего…

— …в моих магнитах, — договорила я за него, чувствуя, как в животе холодеет. Отказ имплантов вдоль позвоночника, это уже не поломка корсета, а медицинский случай. Личное. Сокровенное.

— Будем искать причину, — он выдохнул, стирая голограмму с резким движением руки. — Запущу углублённую диагностику. А тебе пока стоит… — он скривил губы, будто пробуя что-то кислое, — поехать и предупредить своего отца о задержке.

— Профессор, а почему вы его недолюбливаете? — вопрос вырвался сам, нарушая негласное табу. Я всегда чувствовала это лёгкое, но упругое напряжение между ними. — Вы же в молодости преподавали у него. И с мамой, я слышала, вы хорошо общались.

Иван-Константин замер на секунду, его пальцы застыли над сенсорной панелью. Затем он медленно обернулся, и его лицо снова стало маской учёного — такой вежливой и непроницаемой.

— Давай так: ты скажешь ему, что задержишься часа на два или три. А здесь мы потом обсудим что-то более интересное, чем старые истории, — он мягко, но неумолимо направил мою коляску к другой двери, ведущей не к служебному лифту, а в коридор. — И я никак не… отношусь к твоему отцу. Я — учёный. Он — политик. Наши пути просто разошлись. Не придумывай лишнего, ладно?

— Хорошо, — тихо согласилась я, пропуская мимо ушей его заверения.

«Когда-нибудь, — пронеслось у меня в голове, пока двери тихо смыкались, скрывая его фигуру, — я всё-таки узнаю, что между вами произошло на самом деле».

Я выкатилась из лаборатории, и меня будто проглотил длинный стеклянный тоннель. Коридор был прозрачным со всех сторон — и стены, и даже пол под воздушной подушкой моей коляски. Свет лился отовсюду, заливая всё мягким сиянием. Подо мной, внизу, открывался огромный, светлый холл института, и люди в нём с этой высоты казались маленькими, плавно движущимися фигурками, будто в аквариуме.

Каждый раз, когда я здесь оказывалась, меня охватывало тихое восхищение. Этот институт был не просто зданием, он казался порталом в то будущее, о котором я мечтала. Настоящее, честное, светлое. И сейчас, скользя по этому хрустальному коридору, я чувствовала, как внутри зажигается та же самая, знакомая надежда. Здесь всё было возможно. Здесь не было лжи.

Искать долго не пришлось. Его голос, такой пугающий жёсткий, сдавленный, с непривычной для публики нотой ярости, пробивался из-за одной из матовых серых дверей, предназначенных для приватных разговоров.

— …Я не понимаю фразы «она ушла»! Как она могла сбежать?! Камеры? Как они могли быть отключены? У неё приметная внешность! Белые волосы как минимум… какой парик? Одежда и парик? В каком переулке?

Я замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. Сердце застучало сильнее. Он говорил о той журналистке.

…Мне всё равно! Найдите её! Таких, как она, нужно не лечить, а допрашивать и уничтожать. Ясно?! Она всё слишком хорошо продумала. Подключите спецгруппу, если нужно. Они все связаны, поэтому никакой жалости. Найдете и сразу на ток и в подвал. Понятно?

Каждое слово било по сознанию, как удар током, о котором он только что говорил. Несколько часов назад он сидел рядом со мной и с отеческим снисхождением говорил о помощи, о лечении, о милосердии к сбившейся с пути душе.

Внутри всё перевернулось. Лёд пробежал по коже, сменившись приливом жара. Это не могло быть правдой. Мой отец, Верховный, человек, чьё слово для меня было законом… лгал. Холодно, цинично, без тени сомнения.

Дверь передо мной резко открылась. Он стоял на пороге, его лицо ещё не успело сменить выражение. Глаза, обычно холодные и расчётливые, горели сдержанной яростью. И эта ярость на секунду уперлась прямо в меня.

Весь идеальный, выстроенный как хрустальный дворец, мир вокруг дал трещину с тихим, звенящим звуком внутри меня.

Глава 8

— Эйра? — Его взгляд был нервным, но мгновенно сфокусировался на мне, как на новой задаче.

— Давно здесь стоишь?

— Только что подъехала, — взяв себя в руки, я старалась, чтобы голос не дрогнул. — А ты… с кем-то спорил?

— Нет. Рабочие моменты. Не обращай внимания, — его голос, ещё секунду назад резкий, стал ровным и гладким, как стёклышко. — Почему ты всё ещё в кресле?

— Поэтому и ищу тебя. Нужна дополнительная диагностика, первая ничего не показала. Но, вероятно, проблема в магнитах.

— Странно, — он вышел в коридор, полностью переключившись на меня. — В больнице никаких отклонений не нашли. Надолго это?

— Часа на три, думаю, — я попыталась отъехать, давая ему пройти, но коляска дёрнулась и глухо стукнулась о стену. — Восьмой верховный! Я совсем не умею этим управлять.

— Конечно, не умеешь, — в его голосе прозвучало знакомое превосходство. — Тебе по статусу с детства полагался корсет. И он у тебя был.

— Да-да, я в курсе, — я закатила глаза. — Но хотелось бы научиться на всякий случай.

— На какой случай? — его тон стал жёстче. — Если проблема в корсете, то его заменят. Если в магнитах, то их откорректируют. Ты не в том положении, чтобы просто кататься. Это не для тебя.