Дом вспыхивает, как факел.
Огонь ревет, пожирая гнилые балки, взвиваясь к черному небу.
Жар становится невыносимым даже на расстоянии.
Я смотрю в это очищающее пламя и чувствую, как огонь сжигает не только дерево, но и последние остатки моего собственного страха перед прошлым этого мира.
Пока догорал особняк, пока мы стояли там, дождь превратился в самую настоящую бушующую грозу.
Небо то и дело раскалывают ветвистые молнии, а гром гремит так, что земля дрожит под ногами.
Завывание ветра заглушает голоса.
Карету качает из стороны в сторону. Возвращаться в столицу в такую ночь по размытому месиву вместо дороги — это не просто риск. Это самоубийство.
— Мы не доедем, — хрипит Джаред, перекрикивая бурю.
Я едва держусь на ногах, укутанная в тяжелый плащ Джареда, который насквозь промок и весит целую тонну. Адреналин от всего пережитого сегодня зашкаливает, пульс стучит в висках.
— Пойдем, я знаю где можно переждать непогоду.
Я испуганно киваю, прижимаясь к нему ближе.
Адреналин снова зашкаливает, сердце колотится в бешеном ритме, когда мы, спотыкаясь и скользя в грязи под проливным дождем, бежим сквозь чащу парка.
Мы уже не всесильный герцог и его бывшая пленница. Мы просто двое насквозь промокших, замерзших людей, которые только что вместе похоронили призраков прошлого.
Джаред ведет меня к небольшому, приземистому охотничьему домику, затерявшемуся на самом краю заброшенного поместья.
Здесь никого нет.
Ни слуг, ни стражи, никого, кто мог бы помешать или прервать это уединение.
Только старый камин, густой полумрак, нарушаемый вспышками молний за окном, и мерный, убаюкивающий шум дождя по крыше.
Мы вбегаем внутрь, тяжело дыша.
Вода ручьями стекает с нас, образуя лужи на полу. Я дрожу всем телом — от холода, от пережитого ужаса и от этого пугающего молчания, которое внезапно повисает между нами.
Джаред поворачивается к двери.
Клац.
Громкий, лязгающий звук щелкающего металла в тишине звучит как выстрел, отсекающий нас от всего остального мира.
Я непроизвольно напрягаюсь.
Тело все еще помнит каково это остаться наедине с герцогом.
Воздух между нами становится густым.
Джаред медленно, очень медленно поворачивается ко мне.
Мы оба насквозь мокрые. Я чувствую, как холодное, тяжелое платье липнет к моему телу, обрисовывая каждый изгиб.
Я дрожу. И уже не понимаю, от чего больше — от пронизывающего холода или от этой пугающей близости.
В его глазах, подернутых золотой дымкой, вспыхивает тот самый абсолютный, собственнический голод.
Голод хищника, который пообещал завоевать меня.
Я вижу, как он делает ко мне первый шаг.
Я напрягаюсь еше больше. На всякий случая прикидывая что мне делать, если он набросится на меня.
Огреть его вон той кочергой? Или ведром, которое ближе всего ко мне…
Но Джаред не набрасывается.
Он подходит ко мне неспешно, не сводя своих потемневших глаз с моего лица.
Он поднимает свои огромные, горячие руки и… я замираю, боясь вздохнуть… его пальцы касаются промокших, разбухших шнурков моего тяжелого плаща.
— Ты заболеешь, — хрипло, почти шепотом произносит он.
Его голос вибрирует, проникая мне под кожу.
Он начинает медленно, дюйм за дюймом, расшнуровывать плащ. Его костяшки случайно — или, Боги, намеренно? — касаются моей мокрой шеи.
Контраст между ледяной кожей и его обжигающим жаром заставляет меня вспыхнуть изнутри, по телу пробегает неконтролируемая судорога.
Последний узел поддается.
Тяжелый, напитавшийся водой плащ с глухим хлюпом падает на пол, к нашим ногам. Туда же летит и мое дорожное платье.
Я остаюсь в одном лишь тонком, белом льняном платье, которое от воды стало практически прозрачным.
Оно практически ничего не скрывает — ни очертаний груди, ни изгиба бедер.
Джаред замирает.
Глядя на меня, он перестает дышать.
В его золотых глазах вспыхивает такая жажда, такая страсть, что воздух между нами начинает плавиться.
Он делает ко мне еще один шаг, оказываясь совсем вплотную…
Глава 101
Его горячие, мозолистые пальцы касаются мокрого льна моего платья.
Я замираю, боясь сделать даже вдох.
Воздух в тесном охотничьем домике становится обжигающе-плотным. Я дрожу так сильно, что у меня стучат зубы, а сердце бьется где-то в горле.
В золотых глазах Джареда полыхает темный, первобытный огонь.
Тот самый абсолютный голод хищника, загнавшего свою добычу в угол.
Я жду напора, властности, нетерпения хищника, дорвавшегося до своей добычи.
Но этого не происходит.
Джаред замирает.
И в эту самую секунду что-то неуловимо меняется в его лице.
Я вижу, как напрягаются желваки на его скулах, как он судорожно, с шумом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Но потом, его темная пелена собственнической похоти отступает, разбиваясь о стальной инстинкт защитника.
Он не набрасывается на меня.
Вместо этого он быстро, но на удивление бережно развязывает непослушные мокрые узлы. Холодный, липкий лен скользит по моим плечам и падает к ногам. Прежде чем я успеваю осознать свою наготу и смутиться, Джаред сдергивает с ближайшего кресла огромную, пушистую шкуру и плотно укутывает меня в нее.
А в следующую секунду он шагает ко мне, обхватывает меня прямо поверх шкуры и намертво прижимает мою спину к своей обнаженной, раскаленной груди.
Меня окутывает его невыносимый жар.
Он зарывается лицом в мои мокрые волосы, тяжело, прерывисто дыша.
Внутри меня всё переворачивается.
Мои пальцы вцепляются в края шкуры на груди.
Мне страшно.
Но этот страх больше не имеет ничего общего с тем животным ужасом, который я испытывала в монастыре. Я больше не боюсь Джареда.
Я в ужасе от самой себя.
От того чудовищного, сметающего все преграды цунами, которое поднимается внутри меня в ответ на его близость. От того, как сильно, до тягучей боли внизу живота, меня тянет к этому мужчине.
В его объятиях я понимаю одну кристально ясную вещь: тиран, который меня пугал, окончательно умер. Перед мной стоит мужчина, который прямо сейчас ломает собственные инстинкты ради меня, который будет защищать меня до последней капли крови... даже от самого себя.
— Мне страшно... — шепчу я в полумрак хижины, и мой голос предательски дрожит.
Я чувствую, как напрягается его грудь за моей спиной.
— Страшно от того... как сильно меня к тебе тянет, — признаюсь я, словно прыгая в бездну.
Его сердце, бьющееся прямо под моими лопатками, пропускает удар.
Он наклоняется, касаясь губами моего уха, и его низкий, вибрирующий голос проникает мне под кожу:
— Не бойся. Я не трону тебя, пока ты сама не назовешь меня своим мужчиной.
Это обещание стоит ему нечеловеческих усилий.
Я физически чувствую, как он заставляет себя разжать руки. Как он с трудом, словно отрывая от себя кусок собственной плоти, отстраняется от меня.
Он отходит к камину и опускается на одно колено, принимаясь разжигать огонь.
Я остаюсь стоять посреди темной комнаты, укутанная в шкуру, и не могу оторвать взгляд от его широкой спины.
Искры вспыхивают, освещая бугры напряженных мышц на его плечах.
Это действует на меня круче любых алхимических фepoм.oнов. Его невероятный, граничащий с физической болью самоконтроль ради моего спокойствия ломает мои последние, самые глубокие преграды.
Он мог бы взять меня прямо сейчас, но он отдал мне право выбора.
В груди расцветает жаркое, пьянящее осознание.
Власть сейчас в моих руках.
И этот гордый дракон подчинится любому моему слову, любому приказу.
Я делаю робкий шаг.
Затем второй.
Шкура слегка соскальзывает с одного плеча, но я не поправляю ее.
Я подхожу к нему со спины.
Огонь в камине уже трещит, отбрасывая на нас теплые, танцующие тени. Мое дыхание сбивается, когда я медленно, словно в трансе, протягиваю руку и касаюсь горячей, твердой кожи на его плече.
