Мой мозг врача мгновенно ставит диагноз: тяжелейший ПТСР. Сломанная психика жертвы домашнего насилия, попавшей в новый, еще более страшный капкан.
— Она не скрывала от тебя секрет... — меня душит глубокая, пронзительная жалость к бедной девушке. — У нее его просто не было. Но она знала: как только ты поймешь, что лекарства нет, что все это обман... ты ее убьешь. И поэтому она сбежала.
Джаред зажмуривается. Его челюсти сжимаются так сильно, что я слышу хруст.
Осознание этой страшной правды бьет по нему с сокрушительной силой.
Джаред не кричит. Он не заламывает руки в приступе картинного раскаяния.
Он медленно поднимает голову.
В его потемневших, золотых глазах плещется такая пронзительная, темная и глубокая боль, что у меня сжимается сердце.
— Если бы я только знал... — хрипло, едва слышно произносит он, глядя сквозь меня. — Я не видел в ней испуганную девочку. Я видел лишь запертый сундук с моим лекарством. Я был абсолютно ослеплен болью и страхом стать тем самым чудовищем, которым всегда видела меня родная мать.
Он переводит взгляд на грязный, размытый дождем холмик.
— Я давил на нее. Угрожал, — слова даются ему с трудом. — Я думал, она бросает мне вызов. Я смотрел в ее глаза там, в комнате, и видел дерзость и упрямство, тогда как на самом деле это был лишь страх и злость на отца, на то, через что он заставил ее пройти. Теперь я понимаю, почему она так отчаянно твердила, что лекарства нет. Но уже поздно… Моя слепота сломала ее окончательно. И едва не сломала тебя.
Его взгляд снова возвращается ко мне, обжигая чувством вины.
Он делает судорожный вдох.
Вода стекает по его лицу, смешиваясь с чем-то, что драконы никогда не показывают простым людям.
— Это мой грех, — Джаред произносит это как приговор самому себе. Тяжело, бесповоротно, принимая всю ответственность. — И я не смогу его искупить. Но я клянусь своей кровью: я больше никогда не позволю своей тьме испортить жизнь кому-либо. Особенно тебе.
В этот момент в моей душе происходит окончательный, бесповоротный слом.
Когда минуту назад Джаред сказал, что он «боялся стать чудовищем», я вдруг кристально ясно поняла разницу. Настоящее чудовище — это отец Эолы.
Человек, сломал жизнь своим детям, который продал дочь, а сейчас мирно спит пьяным в теплом доме.
А Джаред… Джаред находит в себе силы взять на себя вину.
Более того, он ставит меня на пьедестал, признавая свои ошибки.
Именно это осознание заставляет меня сделать то, чего я сама от себя не ожидала.
Я делаю шаг вперед.
Сама, добровольно, я протягиваю дрожащую руку и накрываю его огромную, сжатую в кулак ладонь своей.
Джаред резко вздрагивает от моего прикосновения, словно от удара электрическим током.
Он инстинктивно пытается отдернуть руку — жест хищника, который внезапно почувствовал себя недостойным этого. Но я не позволяю ему отстраниться.
Я сжимаю пальцы крепче, удерживая его ладонь в своей, передавая ему свое тепло, свое прощение и свое понимание.
Его глаза расширяются, он смотрит на наши сплетенные руки так, словно видит чудо.
Мы некоторое время просто молчим, глядя друг на друга под этим проливным дождем и в этот момент мы оказываемся ближе друг к другу, чем когда либо.
— Барон… что ты сделал с бароном Эшвордом? — наконец, нахожу в себе силы спросить я.
— О, я подготовил для него достойное наказание! — в глазах Джареда снова вспыхивает яростное пламя.
Глава 100
Мы входим в особняк.
Контраст между холодным мокрым парком и и этим домом бьет наотмашь. Внутри тепло, но воздух спертый, пропахший кислым вином, старостью.
В гостиной, прямо за дубовым столом, спит Граф Эшворд.
Пьяный в стельку, он храпит, ничего не замечая вокруг себя. Вокруг него валяются десятки пустых бутылок — выпивки, купленной на деньги Джареда, которые барон выручил за продажу дочери.
Джаред отпускает мою руку. Его аура мгновенно меняется.
Раскаяние уходит, уступая место холодной, смертоносной ярости.
Он подходит к столу и одним грубым, безжалостным рывком швыряет Эшворда на пол.
Старик с грохотом падает, сбивая стулья.
Он сонно мычит, пытаясь сфокусировать мутный взгляд, но когда видит возвышающегося над ним Герцога, чьи глаза полыхают расплавленным золотом, он вдруг заходится криком.
— Ваша Светлость! — хрипит Эшворд, пытаясь отползти к стене. — Я не ждал вас... Что случилось? Эола… эта паршивка опять что-то натворила?!
Его взгляд натыкается на меня, и он бледнеет еще сильнее, принимая меня за дочь.
— Эола, дорогая моя, в чем дело? Ты приехала проведать отца?
С тихим, зловещим щелчком Джаред обнажает охотничий кинжал. Лезвие холодно блестит в полумраке.
Джаред медленно поворачивает голову ко мне.
— Ты носишь лицо его дочери, Ольга, — чеканит Джаред, и его голос разносится по комнате, как раскат грома. — Ты расплачивалась в монастыре за его ложь, ты оказалась втянута во весь этот ужас по его вине. Это твой суд. Скажи лишь одно слово, и я вырву его гнилое сердце прямо сейчас.
Эшворд переводит на меня ничего не понимающий взгляд и начинает жалко, унизительно молить о пощаде.
— Эолочка, милая, я не понимаю… чем я перед тобой провинился? Я всегда любил тебя, баловал. После смерти моей дорогой Лорел, ты с братом была единственной моей отрадой. Так за что ты хочешь меня наказать?
Мне противно его слушать. По одному только взгляду я понимаю, что он врет, что он тот еще мерзавец и садист.
Вот только я — врач. И, насколько бы ужасен не был человек, вся моя суть, вся моя профессия заключается в том, чтобы спасать жизни, а не отнимать их.
Я категорически против того, чтобы брать на душу грех убийства, даже такого отвратительного мерзавца, как Эшворд.
Я твердо качаю головой.
— Я не стану лишать его жизни, Джаред, — твердо, не дрогнув, произношу я. — Тем более, что смерть для него — слишком легкий выход.
Джаред понимающе кивает.
Он убирает кинжал, но не становится от этого менее пугающим. Он возвышается над Эшвордом, как истинный бог смерти, вершащий свой ледяной суд.
— Брайан Эшворд, — чеканит Джаред, и от его тона дрожат стекла в окнах. — Я объявляю тебя виновным в государственной измене, обмане Герцога Короны и хладнокровном истязательстве собственного наследника, которое привело к его гибели.
— Что… о чем вы? Какой обман? Я ничего не понимаю! Какая смерть? Паршивец Лео сбежал, бросив своего отца на произвол судьбы! — Эшворд воет навзрыд. — Он даже никак не отплатил мне за то что я вырастил этого недоноска!
— И пусть твоя жизнь сохранена лишь милосердием этой женщины, — продолжает Джаред, напрочь игнорируя мольбы Эшворда, — Я лишаю тебя титула. Я забираю все твои земли и имущество. Ты отправишься в северные каменоломни. До конца своих никчемных дней ты не увидишь солнечного света. Чтобы каждый день своей жалкой жизни ты чувствовал то же самое, что чувствовал твой сын, когда ты запирал его в подвале!
Наказание действительно жестокое. Но оно более чем справедливо.
Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как тяжелый камень окончательно падает с моих плеч.
Мы выходим на улицу.
Ледяной воздух после спертого воздуха особняка кажется благословением, даже несмотря на ливень.
Гвардейцы Джареда в своих черно-серебряных доспехах, принимают причитающего Эшворда и утаскивают в темноту.
Я провожаю его взглядом, чувствуя, что справедливость свершилась.
Прошлое Эолы официально закрыто.
Дождь усиливается, превращаясь в сплошной ревущий поток.
Дождавшись, пока Эшворд не скроется из виду, Джаред оборачивается к старому, покосившемуся особняку, в стенах которого столько лет страдали невинные дети.
В золотых глазах Дракона вспыхивает багровый отсвет.
Джаред поднимает руку и щелкает пальцами.
В ту же секунду из ниоткуда вспыхивает ослепительное драконье пламя. Оно мгновенно охватывает старое, сухое дерево особняка снизу доверху.
