Я отрываюсь от кресла, и шаги гулко отдаются в пустом зале. Подхожу к ней. Она не откидывается назад, не пытается бежать. Она смотрит снизу вверх, и в её глазах я вижу всё: животный ужас, облегчение от конца лжи, и ту самую упрямую искру.
Я останавливаюсь перед ней, моя тень накрывает ее полностью.
— Так кто же ты? — мой голос звучит тихо, — Не Илва из Ворренгара. Ты та, кого призвали. Как тебя звали там?
Она замирает. Глаза её широко распахнуты, а губы слегка приоткрыты. В них читается внутренняя борьба.
— И что… — я делаю паузу, пытаясь обуздать собственные чувства, — Что наша связь? Это ты её чувствовала? Или это она, прежняя Илва, взывает через тебя?
Вопрос повисает между нами.
Линда, понявшая всё без слов, бесшумно скользит к двери и исчезает, оставив нас в огромном, тихом зале, залитом последними лучами солнца.
Пылинки танцуют в золотых столбах света.
Теперь остаемся только мы.
Дракон и его двойственная, неправдоподобная, единственно верная Истинная.
И тишина, полная правды, которая больнее любой лжи, но которая единственная почва, на которой можно что-то построить.
Мое следующее слово, мой следующий жест определит всё.
Союз или пропасть. Месть брату или нечто большее.
Я смотрю на неё и жду ответа.
Глава 23. Горькая правда
Я слышу, как за высокими стрельчатыми окнами ветер швыряет горсти сухих листьев о камень, как сердито шипит и плюется искрами факел на стене. И как где-то в горле, пойманной птицей, бьется мое собственное сердце.
Тук-тук-тук.
Слишком громко.
Игнар молчит. Он возвышается надо мной темной скалой, и в его взгляде читается ожидание.
Мои пальцы, до побеления сжимавшие край столешницы, медленно разжимаются. Ладони ложатся на колени, но дрожь унять не выходит. Если сейчас сломаюсь, то уже не соберусь.
Как разбитая чашка, которую склеить можно, но чай будет все равно проливаться через щели.
— Меня звали… — голос предательски сипит, приходится откашляться. — Меня зовут Лена. Елена Ветрова.
Дракон не шевелится. Ни единый мускул на его лице не дрогнул. Только зрачки, кажется, сузились в вертикальные щели.
— Я жила в Москве, в двадцать первом веке. Это другой мир. Там нет магии, — слова сыплются из меня потоком. — Я работала в хосписе… это место, где люди доживают свои последние дни. Я просто очень устала, промокла под дождем, меня сбил подросток на самокате… А открыла глаза уже здесь. В этом мире.
Дракон молчит, а я продолжаю говорить, чувствуя, как нежная кожа покрывается красными пятнами из-за страха.
— Я не знала, что Илва сделала это специально. Я вообще ничего не знала. Сначала думала, что сон, а потом поняла, что это все наяву.
— Ты молчала, — голос дракона режет воздух.
Низкий, рокочущий, от которого обычно мурашки бегут по коже, но сейчас от него веет могильным холодом.
— Да, — выдыхаю я, чувствуя, как леденеют кончики пальцев. — Молчала.
Он делает шаг назад. Один. Второй.
Словно от меня вдруг пошла дурная вонь, или я превратилась в ядовитую змею. Его лицо каменеет, превращаясь в бесстрастную маску, но я вижу, как на скулах перекатываются желваки, а костяшки пальцев сжимаются до побеления.
— И ты решила, что имеешь право играть со мной? — говорит тихо, словно издалека, — Что мое расследование, поиски Ариэлы, мои решения… все это ты превратила в фарс? Я искал заговорщиков, а враг сидел прямо передо мной, за моим столом.
— Я боялась! — выкрикиваю я, вскакивая, стул с грохотом отъезжает назад. — Попаданок здесь не жалуют, казнь — единственное развлечение для таких, как я! А мне ведь страшно было… господин.
— Кто тебе сказал это? — рычит он, нависая надо мной. — Кто успел набить тебе голову этими бреднями?
Я прикусываю губу. Бракурс просил молчать, но ложь и так уже отравила все вокруг, терять нечего.
— Кот. Ваш старец в шкуре кота. Бракурс. Он предупредил в первый же день, что если узнают, то пощады не будет.
Игнар замирает, и в его глазах на мгновение мелькает что-то похожее на… боль? Нет, скорее, горькое разочарование.
— Значит, все эти дни, — он цедит слова медленно, будто каждое причиняет ему физическую боль, — когда ты смотрела на меня, пекла свои булки, улыбалась слугам… ты просто выживала? Просчитывала ходы? Боялась, что я сверну тебе шею?
— Да! — голос срывается на хрип. — Боялась! Потому что я одна, в чужом теле, в мире, где правят драконы, а я даже не знаю, как зашнуровать корсет!
Потому что у меня нет никого, кроме говорящего кота! Потому что эта связь… она сводит меня с ума, но я не знаю, моя она или этой несчастной девушки, что пошла на этот шаг!
Я замолкаю, хватая ртом воздух. Горло саднит, как после долгого крика.
Игнар смотрит на меня. И в этом взгляде больше нет того тепла, что я видела на кухне.
Нет интереса. Только ледяная пустота.
— Ты боялась, — повторяет он глухо. — И поэтому лгала.
— Я не лгала… Я недоговаривала.
— Ложь есть ложь, Илва. Или кто ты там? — он произносит имя с таким отвращением, словно это ругательство.
Каждое обвинение бьет наотмашь.
— Господин, послушайте…
— Сегодня утром ты пекла булочки с корицей, — жестко обрывает он. — А вчера прижималась ко мне в карете, ища защиты. И ни разу не нашла в себе смелости сказать правду.
Крыть нечем. Я опускаю голову.
— Игнар…
— Господин, — поправляет он. Тон такой, что хочется съежиться и исчезнуть. — Для тебя я снова господин. Ты сама возвела эту стену, когда решила, что я — палач, а не мужчина, которому можно довериться.
Он резко отворачивается к окну. Его спина сейчас — неприступная крепость. Широкие плечи напряжены так, что ткань камзола, кажется, вот-вот треснет.
— Линда! — его голос гремит, отражаясь от каменных стен.
Дверь распахивается мгновенно, словно девушка караулила под ней.
— Господин?
— Начальника стражи ко мне. Живо.
Сердце пропускает удар и падает куда-то в пятки.
— Что вы делаете? — я делаю шаг к нему, протягиваю руку, но не решаюсь коснуться. — Пожалуйста…
Он даже не смотрит в мою сторону.
Входит стражник. Грохот его лат в тишине кажется оглушительным.
— Эта женщина, — голос Игнара звучит сухо, — Обвиняется в умышленном сокрытии магического происхождения и проникновении в род истинных. Согласно закону Ущелья… в темницу. До выяснения.
— Но господин… — Линда ахает, прижимая ладони к щекам. — Леди же…
— Молчать! — рявкает он, глядя в темнеющее небо. — Изолировать. Никаких посетителей. Никаких поблажек. И кота к ней не пускать. Особенно кота.
Стражник мнется, переводя растерянный взгляд с господина на меня. Но спорить с драконом — себе дороже.
— Прошу вас, миледи, — тихо говорит он.
Напоследок я бросаю в сторону Игнара взгляд.
— Я не просила этого тела. Я не просила быть истинной. Я просто хотела выжить. А вы… вы ищете, на кого выплеснуть свою ярость. Легче обвинить слабую женщину, чем признать, что ваш брат довел настоящую Илву до самоубийства.
Его плечи дергаются, но он не оборачивается.
— Ее звали Илва, — бросаю я напоследок. — И она умерла, потому что никто из вас не захотел ее услышать. Теперь моя очередь, да?
Глава 24. Сквозь камень и холод
Темница встречает меня запахом плесени и чьих-то давних слёз.
Стражник ведёт меня по узкому коридору, где факелы чадят так сильно, что глаза начинают слезиться. Каменные ступени уходят вниз, в самое сердце скалы, и с каждым шагом воздух становится тяжелее, словно сам замок давит на грудь, выталкивая чужачку.
— Сюда, миледи, — голос стражника звучит виновато, он отпирает тяжёлую решётку и жестом приглашает войти.
