Камера крошечная. Каменный мешок с узким окном под самым потолком, через которое пробивается лишь тонкий лунный луч. В углу — охапка соломы, накрытая рваным одеялом, да деревянное ведро. Всё. Ни стола, ни свечи, ни даже миски с водой.
— Простите, — бормочет стражник, заперев решётку. — Приказ господина.
Я не отвечаю. Сил нет.
Прислоняюсь спиной к холодной стене и медленно сползаю вниз, прямо на каменный пол. Плевать на сырость. Плевать на грязь. Внутри такая пустота, что тело становится невесомым, чужим, ненужным.
«Для тебя я снова господин».
Его слова врезаются в память раскалённым железом. Я видела его злым, видела яростным, грозным, но таким холодным, таким чужим — никогда.
Он смотрел на меня так, словно я пустое место. Словно того утра на кухне, того почти-поцелуя, тех объятий в карете — не было вовсе. Словно я ему приснилась. И проснулся он от этого сна с отвращением.
— Дура, — шепчу я в тишину. — Какая же я дура.
Зря я это сказала. Про то, что он ищет, на кого выплеснуть ярость. Про его брата. Про то, что никто не услышал настоящую Илву.
Правда режет больно, но кому нужна такая правда? Драконы не любят, когда им тыкают в лицо их же слабостями.
Я обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом. Холод пробирается под тонкое платье, заставляя дрожать всем телом. Зубы выбивают мелкую дробь, но я даже не пытаюсь согреться. Какая разница?
Час проходит? Два? Я теряю счёт времени. Луна за окном почти не двигается, или это я уже перестаю соображать от холода и отчаяния.
Шорох заставляет меня вздрогнуть.
Тихий, едва уловимый, но такой знакомый, что сердце пропускает удар.
— Бракурс?
Серый комок шерсти просачивается сквозь прутья решётки с грацией, которой мог бы позавидовать любой иллюзионист. Кот приземляется на каменный пол, отряхивается и смотрит на меня с непередаваемым выражением кошачьей мудрости и человеческого сочувствия.
— Я же просил не влипать в неприятности без меня, миледи.
Смех вырывается сам собой — нервный, истерический, тут же гаснущий в сырых стенах.
— Я не влипала. Я просто сказала правду.
— Самое опасное занятие в королевствах драконов, — философски замечает Бракурс, подходя ближе и трогаясь о мои ноги. — Особенно с такими правдами.
Он запрыгивает ко мне на колени, и я вцепляюсь в него, как утопающий в соломинку.
— Он посадил меня в темницу, Бракурс. И запретил тебя пускать.
— Пф, — фыркает кот. — Я пережил трёх правителей и одну магическую трансформацию в пушистого идиота. Думаешь, какие-то стражники мне указ?
Я прижимаюсь щекой к его тёплой спинке, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.
— Он ненавидит меня теперь.
— Он боится, — поправляет Бракурс. — Боится того, что чувствует. Драконы — существа гордые, миледи. Признаться себе, что твоя истинная — чужая душа из другого мира, которая к тому же вскрыла все твои старые раны... это не для слабонервных.
— Какие раны?
— Брат, — коротко отвечает кот. — Эонис. Игнар винит себя в том, что не смог предотвратить ту войну, не смог защитить... многих. А теперь выясняется, что брат охотился за его истинной, и эта истинная предпочла стереть себя, лишь бы не достаться Эонису. А носительница её тела говорит Игнару правду в лицо. Ту, которую он сам боялся признать.
Я молчу, переваривая его слова.
— Он злится не на тебя, Лена. Он злится на себя. А ты просто оказалась рядом.
Собственное имя звучит инородно.
— Легче не становится.
— Знаю, — вздыхает Бракурс. — Поэтому я здесь не только затем, чтобы согреть тебя своим царственным мехом. Линда кое-что нашла.
Я вскидываю голову, вглядываясь в его зелёные глаза.
— Что именно?
— Способ поговорить с настоящей Илвой.
Воздух в лёгких застывает ледяным комом.
— Что?
— Ритуал, — поясняет кот, устраиваясь поудобнее. — Не такой сложный, как тот, что провели в Ворренгаре. Скорее, медитация. Глубокая, опасная, но возможная. Твоя связь с Игнаром, ваша истинность, она работает как ключ. Если он захочет помочь...
— Он не захочет, — перебиваю я горько. — Он даже смотреть на меня не желает.
— Он придёт, — уверенно заявляет Бракурс. — Может, не сегодня. Может, через день. Но придёт. Потому что связь, миледи, она мучает не только тебя. Я видел его лицо, когда он отдавал приказ тебя запереть. У него внутри всё горело. Он скорее отрубил бы себе руку, чем сделал это. Но приказ есть приказ, слово есть слово. Он не умеет отступать.
— И что мне делать? Ждать?
— Да, — просто отвечает кот. — А пока ждёшь, попробуй сама. Позови её.
Я закрываю глаза. Глупость, конечно. Разговаривать с призраками в темнице, слушать советы говорящего кота... Но когда моя жизнь в последний раз была нормальной?
— Илва, — шепчу я в темноту. — Если ты слышишь... Я не знаю, зачем ты выбрала меня. Не знаю, чего ты ждёшь. Но я здесь. Я в твоём теле, в твоём мире. Я пытаюсь. Правда пытаюсь.
Тишина.
Только ветер воет за узким окном да Бракурс мурлычет на коленях.
— Илва, — зову громче. — Ты хотела, чтобы я спасла нас обеих. Но я не знаю как. Я не знаю этого мира, этих правил, этих драконов. Я даже не знаю, любила ли ты его? Игнара? Или просто бежала от Эониса в первую попавшуюся щель?
В висках начинает пульсировать.
Знакомо. Опасно.
— Не сопротивляйся, — мурлычет Бракурс. — Пусть идёт.
Боль нарастает, заливая глаза багровой пеленой. Я проваливаюсь в неё, как в омут, чувствуя, как тело теряет вес, как каменные стены темницы тают, превращаясь в желтое пятно.
Яркое, почти слепящее. Оно заливает поляну, усыпанную жёлтыми цветами. Где-то рядом журчит ручей, и птицы поют так звонко, что закладывает уши.
Я стою посреди этой поляны, но я не я.
Илва.
Длинные, тяжёлые волосы рассыпаны по плечам, на мне простое белое платье, босые ноги утопают в тёплой траве.
И рядом он.
На противоположном конце поляны, верхом на вороном коне, застыл всадник. Чёрные волосы, острый взгляд, властная посадка — я узнаю его мгновенно, хотя никогда не видела прежде вживую.
Эонис.
Молодой, красивый, смертельно опасный. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет ничего, кроме холодной, собственнической жадности. Как на редкую драгоценность, которую он намерен заполучить любой ценой.
— Илва, — зовёт он. — Не убегай. Ты же знаешь, это бесполезно.
Моё тело — тело Илвы — делает шаг назад. Сердце колотится где-то в горле. Я чувствую её страх, липкий, животный, вымораживающий душу.
— Я не твоя, — шепчут её губы.
— Ты моя по праву, — Эонис спрыгивает с коня и медленно идёт ко мне. — Истинная. Метка не врёт. Рано или поздно ты смиришься.
— Нет.
Она говорит твёрдо, и в её голосе звенит такая отчаянная решимость, что у меня внутри всё обрывается.
— Я скорее сотру себя, чем стану твоей.
Эонис смеётся. Смех красивый, бархатный, но от него кровь стынет в жилах.
— Милая, стереть себя не так просто. Для этого нужна сила, которой у тебя нет. И сообщники, которых у тебя не будет. Я позабочусь об этом.
Он протягивает руку, и я чувствую, как пальцы Илвы сжимаются в кулаки. Она не побежит. Не сейчас. Не при нём. Слишком гордая.
И в этом урагане я слышу её голос. Обращённый ко мне.
«Пожалуйста... не дай ему меня найти. Не дай ему сделать со мной то, что он сделал с другими. Ты сильнее. Я чувствую. Ты сможешь...»
Картинка плывёт.
— Илва!
Я выныриваю из видения с криком, хватая ртом воздух. Щёки мокрые от слёз, тело дрожит крупной дрожью. Бракурс смотрит на меня встревоженно, прижав уши.
— Тише, миледи, тише. Я здесь.
— Я видела её, — выдыхаю я, прижимая кота к груди. — Видела Эониса. И слышала её голос... Она просила защитить. Она сказала, что я сильнее.
— Так и есть, — спокойно отвечает Бракурс. — Ты из другого мира. В тебе нет страха перед драконьей иерархией. Ты смеешь смотреть им в глаза и говорить правду. Для неё ты — идеальный воин.
