Злодейка не хочет развода! (СИ) - Лебедева Ива

Глава 2

Милад

— Она сказала, что у меня потрясающие глаза. — Корвин Сантис, мой помощник и единственный человек, которому я доверял больше, чем собственному лекарю, поперхнулся утренним чаем.

— Прошу прощения, ваша светлость? — Он аккуратно промокнул салфеткой рубашку и поднял на меня взгляд, в котором читалось искреннее опасение за мой рассудок. — Кто сказал?

— Моя жена. — Я произнес эти два слова так, будто пробовал их на вкус впервые. Или будто они принадлежали кому-то другому. — Сегодня утром. Когда… — я запнулся, потому что следующая часть звучала совершенно нелепо, — когда она не дала мне упасть с кровати.

Корвин аккуратно поставил чашку на блюдце. Помолчал. Потом очень осторожно спросил:

— Ваша светлость, вы уверены, что вам не показалось? Боль иногда… искажает восприятие. Возможно, вам стоит отдохнуть, я пришлю лекаря…

— Корвин. — Я посмотрел на него в упор. — Я не настолько спятил, чтобы не отличить брезгливую гримасу от того, что случилось сегодня. Она улыбнулась мне. Не скривилась. Не отвела взгляд от шрамов. Улыбнулась. И сказала, что не нужно убирать завтрак в другую комнату. И… — тут я замялся, потому что этот момент задел сильнее всего, — она сказала, что мне нечего стыдиться. Как когда-то, когда мы еще не…

В кабинете повисла тишина. За окном каркнула ворона. Где-то в коридоре служанка уронила поднос, звон посуды прокатился эхом по дому.

Корвин медленно выдохнул.

— Вы полагаете, это ловушка? — спросил он тем ровным, спокойным голосом, каким обычно обсуждают расписание занятий для первого курса. — Маркус надоумил ее применить новую тактику? Или она решила увеличить сумму отступных, прикинувшись… — он поискал слово, — доброй?

— Тоже подумал об этом. — Я откинулся в кресле. Магическое плетение привычно приняло вес, разгрузило больную ногу, но не убрало тупую ноющую пульсацию в колене. — Вчера за ужином она бросила мне в лицо: «Ты даже не мужчина, калека». Без всякого повода. Я просто спросил, не холодно ли ей. А сегодня… сегодня она перехватила мою руку. Сама. Я не прикасался к ней первым. И потом, когда падал… — Я замолчал, потому что воспоминание все еще жгло где-то в груди. — Она могла отвернуться. Она всегда отворачивалась. И вдруг бросилась ко мне. Ударилась плечом о тумбочку. До синяка. Я видел.

Помощник потер переносицу, собираясь с мыслями.

— Допустим, это не притворство, — сказал он наконец. — Допустим, она действительно… переменилась. За одну ночь. Что тогда, ваша светлость?

— А вот это самый интересный вопрос. — Я провел пальцами по шраму на щеке — застарелому, грубому, напоминающему о том дне, когда я сжег свое будущее. — Что тогда?

Я закрыл глаза и прокрутил утро снова. Ее лицо в сантиметре от моего. Ее утренний запах, чистый, почти родной — не те резкие духи, которые Юэль обычно лила на себя литрами чуть позже, готовясь выйти в люди и стараясь перебить «затхлый дух болезни». Ее голос, когда она сказала: «Пытаюсь не дать моему мужу расшибить голову».

Моему мужу.

Она слишком давно не называла меня так. Только «герцог», «ректор» или, в последнее время, «ты». Будто имя мое было оскорблением.

Корвин молчал, давая мне пространство для размышлений. Мой бессменный помощник и секретарь часто так делал.

— Пришлось напомнить, что она ненавидит, когда к ней прикасается урод. — Я горько усмехнулся. — И что вид моей ноги вызывает у нее тошноту. Она говорила это вчера. Она говорила это позавчера. Она повторяет это каждый день, как утреннюю молитву.

— Но сегодня не сказала, — заметил помощник.

— Но сегодня не сказала. — Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. На исцарапанные пальцы, которыми я вырезал проклятый амулет из слезного камня. Тот самый, который должен обезопасить ее, когда эта бессердечная птичка улетит на свободу.

— Что будем делать, ваша светлость? — спросил Корвин.

— Наблюдать, — сказал я после долгой паузы. — И ждать. Если это игра, она раскроется. У нее никогда не хватало терпения довести театральное представление до конца. Если нет…

Я не договорил. Потому что у меня не было слов для «если нет».

— Прикажите подать завтрак в столовую, — распорядился я, выпрямляясь в кресле и заставляя лицо принять привычное бесстрастное выражение. — На двоих. И пусть повар сделает те сладкие булочки с корицей. Те, которые она… которые Юэль заказывала в первую неделю после свадьбы, а потом перестала.

— Она их не ела уже очень давно, — осторожно напомнил Корвин. — Даже как-то обмолвилась, что ее тошнит от одного запаха корицы.

— Значит, пришло время проверить, изменились ли ее вкусы, — ответил я и, прежде чем помощник успел уйти, добавил почти неслышно: — И пришлите лекаря к ней. У нее плечо ушиблено. Она не покажет, но… сделайте так, чтобы лекарь зашел «проверить график приема укрепляющих зелий». Чтобы она не догадалась, что это от меня.

Корвин молча поклонился и вышел. Вид имел слегка неодобрительный — он верил в доброту Юэль еще меньше, чем «урод и калека».

Я остался один в кабинете, глядя на свои исцарапанные пальцы.

«У тебя потрясающие глаза».

Я не верил ей. Но проклятые боги, как же я хотел поверить.

Особенно трудно было вспоминать ту Юэль, в которую я когда-то влюбился. Веселую девчонку с такими искристыми честными глазами, что дух захватывало. В ту, которая открыто восхищалась мной.

Когда все изменилось? Наверное, к тому моменту я совсем сошел с ума, потому что настоял на нашем браке. Даже заставил Юэль подписать договор, воспользовавшись тем, что у нее возникли проблемы в родительской семье.

Мне казалось, что я сумею объяснить, растопить сердце. Что она немного покапризничает и… опомнится? Вернется?

Увы.

Все, чего я добился, — это того, что жена меня возненавидела. И если до того, как я стал калекой, она еще сдерживалась, то потом…

«Урод», «калека», «заедаешь мой век», «ты губишь мою молодость». Слов Юэль для меня не жалела. Она вообще никого и ничего не жалела. И самое страшное, что я не мог ее отпустить даже такую.

Пока она почти демонстративно не завела любовника. Только тогда я понял, что все бесполезно. День за днем начал приучать себя к тому, что жена уйдет. И это к лучшему.

Я выдирал любовь из собственного сердца с корнями и кровью. Я почти справился!

И тут она вдруг… зачем?! Почему?! За что мне такое?! Это слишком больно.

Нет. Я не позволю. Я больше не поверю.

Глава 3

Юэль

Из отражения на меня глядела настоящая кукла. Золотистые волосы, идеальная фарфоровая кожа, капризный изгиб губ. Красивая? Безусловно. Но до чего же... холодная. В этом теле не было жизни, только холеная оболочка.

Ну что ж, Юэль, подвинься. Теперь здесь командует фанатка графических романов с дефицитом сна и избытком совести.

Пока я рассматривала себя в зеркало туалетного столика, Марта, молоденькая горничная с вечно заплаканными глазами, дрожащими руками выбирала из шкатулки шпильки.

— Ваша светлость, позвольте, я... — Она запнулась, пытаясь совладать с тяжелой прядью моих золотистых волос. В какой-то момент ее пальцы соскользнули и расческа резко рванула мои волосы. Боль была мимолетной, но Марта отшатнулась, как от удара током. Она выронила гребень, и тот с глухим стуком упал на ковер. Девчонка же побледнела так, что стали видны веснушки, в ее глазах плескался ужас.

В моей голове тут же всплыл фрейм из седьмой главы: Юэль в ярости вскакивает, хватает тяжелый флакон с притираниями и швыряет его в Марту. В романе это закончилось рассеченной бровью служанки, морем слез и криками о том, что «криворукие крестьянки не достойны касаться ее волос». Если не ошибаюсь, еще и из жалованья несчастной вычли значительную сумму.

Я посмотрела на дрожащую девушку. Внутри все сжалось от жалости, но я вовремя прикусила язык. Если я сейчас начну ее успокаивать, по дому поползут слухи, что герцогиня окончательно лишилась рассудка. А в мире, где есть магия и строгие правила для слетевших с катушек обладателей силы, «безумие» — не лучший диагноз. Я медленно подняла на нее взгляд, старательно делая вид, что ничего не заметила.