– Ларс, – Роберин бросил ключи молодому рабочему. – Запряги в телегу Серого. Отвезешь вещи госпожи Сулари ко мне. Матрас, узел, вот это. – Он показал на скромную кучку спасенного. – Берн, Торм, остаетесь караулить. Никого не подпускать к развалинам. Я сам вернусь к вечеру, оценим, что можно сделать. Козу с козленком к Равенне уведите. Скажите, я попросил.
Потом он повернулся ко мне.
– Готовы? Дорога недолгая.
Я кивнула. Коза блеяла нам вслед, когда мы выходили за калитку. Я оглянулась на «Злачный Рай». Дом, который начала обживать, было жаль... Прощай, мой первый, убогий, но свой, рай.
Дорога в деревню пролетела в молчании. Роберин шел чуть впереди. Я шла следом, сжимая узелок, чувствуя себя нелепо и уязвимо. Беженка. Приживалка. «Временно», напомнила я себе. Только временно. Денег хватит на постройку дома. Наверное…
Дом Роберина оказался на краю деревни, чуть в стороне от основной улицы, но не в глуши. Небольшой, крепкий, действительно рубленый, из добротных бревен, почерневших от времени. Крыша не соломенная, а деревянная. Калитка и забор целые, крепкие. Чувствовался мужской порядок и основательность. Ничего лишнего.
Он отпер тяжелую дубовую дверь, пропуская меня вперед.
– Проходите. Не пугайтесь скромности.
Внутри пахло деревом, дымом и чем-то, вроде сушеных трав. Сени были небольшими, аккуратными. Вошли в просторную комнату с печью и широким столом, по краям от него стояли две лавки. Из этой комнаты вели две двери. Роберин открыл дверь справа от печи.
– Это ваша комната. Горница. – Он шагнул внутрь.
Два небольших окна с деревянными ставнями. Деревянный стол, два стула, крепкая кровать с тюфяком и сложенным одеялом. На стене – полка с несколькими книгами и глиняной посудой. Чисто, пусто и... безлико. Она явно пустовала и очень давно. Если в ней вообще хоть кто-то жил.
Сложил мои узелки на кровать, а горшок с мятой поставил на стол. Вышли снова в светлую большую комнату с печью.
– Печь растоплю позже, ежели надо воды погреть или приготовить чего. Я привык по простому летом на улице в котелке. – пояснил Роберин, вроде как-то это его и смутило. Да только он знает прекрасно, что и я тут питаюсь на улице из котелка. – Дрова здесь. – Он кивнул на аккуратный поленник у печи. – Воду сейчас принесу из колодца. Из сеней маленькая дверь в кладовую ведет, можно брать всё, что нужно. – Он помолчал, оглядывая комнату. – Удобно?
– Очень, – ответила я искренне. По сравнению с тем, что было в «Злачном Рае», это был дворец. – Спасибо, господин Инваро. Я... я не знаю, как вас благодарить.
– Роберин, – поправил он неожиданно мягко. – В этих стенах титулы излишни. А благодарить не надо. Ларс скоро привезет ваши вещи. Отдыхайте. Я вернусь позже. Надо разобраться с вашим... домом. И доложить старосте.
Он кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.
Я осталась одна. В тишине чужого дома. Пыль с развалин все еще была на моем платье, запах въелся в волосы. Я подошла к окну, приоткрыла ставню. Вид был на огород и дальше – на поле. Никаких зияющих дыр. Никаких теней у леса. Только покой и прочность.
Я опустилась на край кровати. Тюфяк упруго подался. «Временно», – еще раз напомнила я себе, сжимая в кармане холодное металлическое кольцо. Но где-то там, в развалинах «Злачного Рая», возможно, уже копошились «уши» Клейтона. А у Бабы Нюры боролся за жизнь человек, знавший страшные тайны.
Стук колес телеги во дворе возвестил о прибытии Ларса с моими скромными пожитками. Пора было обустраиваться. Временно.
Глава 27. Родные (пока чужие) стены
Тишина в горнице Роберина была иной. Не пугающей пустотой "Злачного Рая". И все же я не могла уснуть. Роберин так и не вернулся. Каждый шорох за дверью сеней, каждый скрип половицы казался громким. Я лежала на чужой кровати под чужимодеялом, прислушиваясь к ночи и к собственному сердцу, которое никак не хотело успокаиваться.
Мысли кружились голове, не давали покоя. Клейтон не дремлет. Он знает, что я не Клависия. Что он сделает, узнав, что я теперь здесь, у начальника стражи?
Роберин… Его твердая рука на локте, оттягивающая от провала. Его деловитые команды. Его предложение... "логичное". Жить здесь. В его доме. Под одной крышей. Что он думает на самом деле? Долг? Жалость? Или... что-то еще? Воспоминание о мимолетном касании рук утром вызвало новый прилив тепла к лицу. "Соберись, Клавдия Витальевна!" – мысленно отчитала себя. "Не до романтики. Выжить бы!"
Думала про Маркиза, что там с этим живчиком. Когда сможем поговорить? Баба Нюра... Олиса…
Утром я проснулась от непривычных звуков, глухого стука топора во дворе, далекого крика петуха, бодрых голосов за окном. Я лежала, не двигаясь, осознавая: я в доме Роберина. Первая ночь прошла. И я даже не помню, как я уснула, и что мне снилось.
Одевшись и кое-как причесавшись руками, расческу забыла в "Раю", конечно, я робко приоткрыла дверь. Выглянула в комнату. Роберин стоял у печи спиной ко мне. Он что-то помешивал в котелке, висевшем над огнем. Пахло... кашей? Овсянкой? И чем-то дымным – можжевельником или сосной.
Он услышал скрип двери и обернулся. Его лицо было уставшим. Видимо, встал рано. Или не ложился?
– Доброе утро, госпожа Сулари. – Кивок был вежливым, но без фамильярности. – Хорошо спали?
– Да, спасибо, – ответила я, чувствуя неловкость. "Госпожа Сулари" звучало теперь особенно формально в его собственном доме. – Комната очень удобная. И тихо.
– Рад, что вам понравилось. – Он снял котелок с огня. – Каша готова. Присаживайтесь, если хотите. Дел сегодня много.
Я села за деревянный стол. Он поставил передо мной глиняную миску с дымящейся овсяной кашей, гораздо более аппетитной, чем мои собственные эксперименты. Рядом положил ложку и кусок темного, но свежего хлеба. Сам сел напротив с другой миской. Ели молча. Тишина снова висела между нами, но теперь она была наполнена хрустом хлеба, звуками ложек и... неловкостью. Как вести себя? Болтать о погоде? Спросить о развалинах? Поблагодарить еще раз?
– Я был в "Злачном Раю" на рассвете, – нарушил молчание Роберин, словно прочитав мои мысли. Его голос был ровным, деловым. – Разобрали часть завала в сенях. Ущерб... значительный. Крыша над сенями и кухней – в аварийном состоянии. Балки сгнили изнутри. Вчерашние работы рядом, видимо, дали последнюю встряску. – Он отломил кусок хлеба. – Стены в вашей комнате пока целы, но подпорки нужны срочно, чтобы остальная крыша не рухнула. Без капитального ремонта жить там нельзя. Очень опасно.
Сердце сжалось. Значит, "временно" может затянуться.
– Я понимаю, – тихо сказала я, ковыряя ложкой в каше. – Сколько... сколько может занять ремонт?
Роберин вздохнул.
– Зависит от материалов, рабочих рук. Если найду хороших плотников, досок… Месяц? Два? А то и больше. Зима не за горами, а с открытой крышей... – Он не договорил, но смысл был ясен. Мой "рай" на зиму непригоден. – Я поговорил со старостой Мальтихом. Он... выразил сочувствие. Пообещал выделить лес из казенных запасов. За плату, конечно, – добавил он сухо. – И рабочих поищем.
"За плату". У меня были деньги.
– У меня есть средства, – осторожно сказала я.
– Не спешите, – отозвался Роберин. – Сначала оценим масштаб и стоимость. А пока... – Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах не было ни жалости, ни смущения, только твердая уверенность. – Вы здесь в безопасности. И это главное. Коза под присмотром. О ваших вещах позаботимся.
Его слова "вы здесь в безопасности" прозвучали как обет. Я почувствовала, как часть тяжести спадает с плеч. Он не жалел, не тяготился. Он видел проблему и решал ее.
– Спасибо, Роберин, – выдохнула я, и на этот раз благодарность была искренней и глубокой, без прежней натянутости. – Я... я постараюсь не быть обузой. Помогу по хозяйству, чем смогу. Шить, готовить... За козой, когда вернется, сама буду ухаживать.
