Пожар войны (СИ) - Коган Мстислав Константинович

Я скосил взгляд на Айлин. Девушка побледнела даже больше обычного, и теперь сидела, судорожно озираясь по сторонам. На бледном, перечёркнутом тонкой ниткой шрама лбу, выступили тонкие бисеринки пота. Дыхание участилось. Пальцы нервно теребили край расшитой узорами скатерти. Я осторожно взял Айлин за руку, давая ей понять, что она тут не одна. Что в этой чертовой зале, где все готовы вцепиться друг-другу в глотки, всё-таки есть человек, который прикроет ей спину.

Айлин вздрогнула. Затем подняла на меня взгляд в котором, помимо страха, угадывался один единственный вопрос. Тот же самый, который мучал меня с момента, как мы переступили порог этой проклятой залы. Какого хрена мы тут забыли. Двое живых среди жрущих, воющих и беснующихся мертвецов.

Не знаю, почему именно это сравнение вдруг пришло мне в голову. Но я вдруг отчётливо увидел, как гнилые, кривые зубы вгрызаются в тухлое, истекающее соком мясо. Как вонючая чёрная жижа из позеленевших от времени кубков стекает на пол по обветренным, пожелтевшим костям. Как призраки мечутся под сгнившими балками потолка несколько бесплотных призраков, тоскливо завывая среди руин давно покинутого замка.

Где-то позади скрипнула дверь. Виски внезапно пронзила резкая боль. Мысли разбежались по углам сознания, оставив после себя лишь ворох шепчущих, бессвязных обрывков. Мир превратился в тусклое, размытое пятно… Пятно, которое постепенно приобретало очертания сырого, каменного мешка, к стенам которого и были прикованы истлевшие мумии. Кто за ногу, кто за руку. Истлевшие, но всё ещё подававшие признаки жизни. Одни бледными иссохшими губами обсасывали, разорванную на куски крысу, слизывая кровь с ещё трепещущего живого мяса. Другие глухо стонали, моля оборвать их муки. А позади… Позади раздавались тяжелые шаги того, кто открыл дверь. Палача. Палача, который снова пришёл за мной.

На мгновение сознание парализовал обессиливающий страх. Он попытался заполнить, затопить собой судорожно колотящееся в стенки черепушки сознание. Но его волна внезапно упёрлась в единственную, чёткую и ясную мысль. Кинжал. У меня остался кинжал. В этот раз палач меня не обыскал. Рука рванулась к поясу. Нащупала холодную рукоять. На миг наступило облегчение. Страх ушёл. Но на его место пришло совсем иное чувство. Тело, которое ещё несколько секунд назад едва слушалось из-за обессиливающей слабости, напряглось. Сжалось, словно пружина, приготовившись к рывку. Его начало едва заметно потряхивать. Потряхивать от желания развернуться прямо сейчас, прыгнуть и загнать кинжал в горло по самую рукоять, тому ублюдку, что мучал меня, вот уже который день к ряду…

Свободную руку пронзила обжигающая боль. Я опустил взгляд вниз, ожидая увидеть там крысу, зубами вцепившуюся в край ладони. Но увидел пальцы. Смутно знакомые пальцы. Смутно знакомое прикосновение. Болезненное, но в то же время успокаивающее. Шум в висках усилился. Мир снова поплыл, разбившись на сотни цветных осколков. Стены тюремной камеры, перемешались с торжественными гобеленами парадной залы. Липкий, кисловатый ком, перекрывший глотку, вновь настойчиво попросился наружу. Я закрыл глаза. Шумно выдохнул, пытаясь успокоить ворох обрывков мыслей роем рассерженных пчёл, жужавших внутри моей черепной коробки. Немного приглушить кровяные молоточки стучавшие в её виски. Вспомнить, где я…

Не в камере. Нет, она осталась далеко позади. В столице охваченной голодом, чумой и религиозным безумием. Оттуда мы уплыли на корабле… Потом степь… Парадная зала. Замок. Я в замке Байрана. Присутствую при семейной ссоре. Одной из многих, судя по всему. И нас сюда позвали, чтобы мы… склонили чашу весов на сторону барона, очевидно. По крайней мере, на время его пребывания дома. Да, всё сходится.

Я снова открыл глаза. Несколько раз моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Вокруг были каменные своды, по которым гуляли отсветы толстых свечей, стоявших в вычурно-откованных канделябрах. Стены прикрывали старинные гобелены. На одном из них воин в латах и верхом на коне топтал другого, закутанного в подозрительно знакомый халат, оранжево-песочного цвета и с кривой саблей в руках. Другой изображал какое-то масштабное сражение далёкого прошлого. Впрочем, «изображал» сильно сказано, так как делавший его художник не умел ни в перспективу, ни в пропорции, из-за чего «эпическое полотно» больше походило на рисунок пятилетнего ребёнка… Впрочем, не мне судить об искусстве. Если, конечно это уродливое поделие вообще можно было к нему отнести.

— Сир Генри, вам дурно? — голос баронессы с трудом прорвался сквозь стук кровяных молотков, всё ещё долбившихся в виски.

Я ещё раз помотал головой. Бросил короткий взгляд на Айлин, которая успела побледнеть ещё сильнее обычного. В отличии от остальных, девушка прекрасно знала, что со мной сейчас было. И чем это могло закончится. Затем посмотрел на баронессу, едва заметно качнул головой и улыбнулся. В своем фирменном стиле — хищном оскале. Перебитый лицевой нерв вновь дал о себе знать.

— Приношу свои извинения. Со мной такое бывает, — голос был хриплым и прерывистым, что, похоже ещё больше напугало «мирную» половину стола, — Эхо войны.

— Вам довелось поучаствовать в северной кампании? — голос Луизы лишь на секунду потерял привычную холодность. В нем проскочили те же самые нотки, что отразились в глазах у детей. И, чего я никак не ожидал, у Арчвальда «бесстрашного» тоже. Нотки страха.

— Нет, — я снова покачал головой, взял со стола кувшин и наполнил вином ближайший кубок. Надо было промочить пересохшую глотку и, наконец, протолкнуть этот мерзкий комок обратно в желудок, пока он не выплеснулся прямо на баронову скатерть, — Но довелось разгребать её последствия, в виде десятка войнушек поменьше, которые она после себя оставила.

— Должно быть невероятно увлекательная история, — с явным намёком сказала баронесса. Я лишь пожал плечами. Конечно, я был не против немного развеять тягостную тишину повисшую над столом, после того, как они закончили молиться, но рассказчик из меня был дерьмовый. Да и тайну из нашего путешествия делать было бессмысленно. Наш отрядный балабол всё равно распиздит об этих «приключениях» на всю округу.

— Не особо, — я покачал головой, — На Медовище, что находится на крайнем севере, напали бандиты во главе с Виктором Де Арне. Вернее, человеком, выдававшим себя за него и претендовавшим на эти земли. Его пришлось убить. Правда оплату мы так и не получили, так как нанимателей сожрали трупоеды. Затем в Деммерворте мы столкнулись с самозванцем. Де Валлоном. Он самопровозгласил себя владыкой города и окрестностей. Нас, можно сказать, наняли, чтобы его устранить. Так что его тоже пришлось убить. Тут нам уже заплатили, причём весьма неплохо. Затем мы столкнулись с поехавшим магом, на одном из хребтов серых гор. Он не давал нам пройти в Вестгард, так что мы его тоже убили. Потом был, собственно, Вестгард. Там мы получили заказ на Урсолака — тварь, которая когда-то была человеком, а потом под действием то-ли проклятия, то ли ещё какого-то дерьма, превратилась в медведя. Убили его. Затем к городу подошли дружки ранее убитого Де Валлона, потребовав открыть ворота. Местный лорд нам неплохо заплатил, так что мы убили и их. Правда этот хер нас решил прокатить с оплатой, но наделил меня титулом рыцаря. Мы решили, что это справедливый обмен и убивать его не стали. Но и в городе не задержались, так как уже стало понятно, что платить ему больше нечем. Потом было приречье. Там мы, за плату, естественно, прибили ещё одного поехавшего колдуна, который обращал местных в своих рабов. Затем в столице…

Я сделал большой глоток вина, наконец протолкнув этот самый комок и обвёл взглядом всех присутствующих. Байран улыбался во все свои двадцать с хреном зубов. Как и у любого, кто был на настоящей войне у него их недоставало. Барон, конечно, тоже не постеснялся воспользоваться услугами магов, пока те ещё были живы и заполнить некоторые… пробелы, но все залатать не успел. Пенёк слушал с нескрываемым интересом. Он наверняка слышал всё это и от нашего барда, но подозреваю, что держал его россказни — за слова пустобрёха, как сделал бы любой нормальный человек. Тут же на его глазах подтверждалось, что всё это правда. По крайней мере, после Воющих степей и урочища в моих словах он не сомневался, хоть до сих пор был на меня смертельно обижен. Сир Борх прекратил есть. Наверное, это можно было считать наивысшей похвалой моему рассказу, с его стороны. Но куда интереснее дела творились на половине стола баронессы.