Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей

— Эй, Олег, ты чего завис? — Свят приподнялся на локте и с любопытством посмотрел на меня. — Выглядишь так, будто привидение увидел.

— Просто задумался о твоем революционном плане, — соврал я, заставив себя улыбнуться. — «Есть, спать и рукоблудить» — это же гениально! Войдет в историю как величайшая стратегия выживания!

Глава 9

Засада или удача

Из объятий Лады меня вырвали три резких удара в дверь — громких и требовательных.

— Псковский! — раздался приглушенный голос, и удары повторились. — Открывай!

В подземелье, где единственным мерилом хода времени был пульсирующий свет Рунного камня, я потерял счет минутам. Но по накопившейся усталости в теле и жжению в глазах понял — наверху глубокая ночь, третий или четвертый час. Час, когда даже стражи на стенах начинают клевать носом, борясь с дремотой.

Лада приподнялась на локте, и в неоновом свете, просачивающемся из-под двери, ее лицо казалось восковой маской — бледной, с резкими тенями под глазами. Целительская руна выжигала силы быстрее, чем она успевала восстанавливаться, превращая некогда цветущую девушку в подобие собственной тени. Ее волосы, обычно шелковистые и блестящие, теперь висели тусклыми прядями, а кожа приобрела нездоровый желтоватый оттенок.

— Что случилось? — прошептала она, инстинктивно потянувшись к рукояти меча, который всегда держала под рукой.

— Не знаю, — ответил я, быстро натягивая рубаху и стараясь отогнать дурное предчувствие, холодной змеей скользнувшее вдоль позвоночника.

— Псковский! — голос за дверью стал еще настойчивее. — Срочный сбор у командира!

Я наклонился и поцеловал Ладу — быстро, почти целомудренно, но вложив в это прикосновение всю нежность, на которую был способен. Ее губы были сухими, потрескавшимися — еще один признак истощения от постоянного использования целительской Руны.

— Спи. Я скоро вернусь.

— Олег, — она схватила меня за руку. — У меня плохое предчувствие. Очень плохое. Как тогда, перед Прорывом!

Я замер. Лада редко говорила о предчувствиях, но когда говорила — они сбывались с пугающей точностью. Может быть, целительская Руна обострила ее интуицию, а может, научила чувствовать приближение смерти.

— Все будет хорошо, — успокоил я девчонку, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

— Не лги мне, — ее пальцы сжали мое запястье сильнее. — Мы оба знаем, что на Играх ничего не бывает хорошо. Просто береги себя. Пожалуйста!

— Я буду осторожен, — пообещал я. — И вернусь к тебе живым.

Она кивнула, но руку не отпустила. Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга, обнявшись в полумраке подземелья, под мертвенным светом Рунного камня. Наконец она разжала пальцы.

— Иди. Не заставляй их ждать.

Я выбежал на винтовую лестницу, и за шиворот проник холод и сырость. Факелы в держателях чадили сильнее обычного — за прошедшую неделю масло закончилось, и мы заменили его животным жиром. Дым щипал глаза и горло, оставляя на языке прогорклый привкус.

Четвертый этаж встретил меня гулом голосов — все командиры отрядов собрались в апартаментах Тульского, пока сам хозяин совещался с разведчиками за плотно закрытой дверью соседней комнаты. Из-за двери не доносилось ни звука — они говорили очень тихо, поэтому лица кадетов были обеспокоенными и напряженными.

Комнату освещали факелы в железных держателях — их было не меньше дюжины, но даже их объединенного света едва хватало, чтобы разогнать густые тени по углам. Дым поднимался к закопченному потолку и клубился там полупрозрачной дымкой. В воздухе висел запах прогорклого жира, пота и немытых тел.

На столе лежала карта, пометок углем на ней стало больше. Крестики отмечали места встреч с чужими разведчиками, кружки — районы охоты, волнистые линии — маршруты патрулей. Некоторые пометки были свежими, сделанными буквально час назад.

Командиры сгрудились вокруг стола, и в оранжевом свете факелов их лица казались желто-оранжевыми масками из воска — застывшими, напряженными, с резкими тенями под глазами. Они были полностью вооружены, словно собрались на войну, а не на совещание.

— И долго мы будем ждать его величество? — проворчал Илья Туровский, массируя затекшую шею. — Полчаса торчим здесь как идиоты, а он там с разведчиками шепчется. Может, стоит поделиться информацией со всеми? Или мы недостойны знать, что происходит?

— Заткнись, Туровский, — огрызнулась Млада Яросская, не поворачивая головы от карты, которую изучала. — Если Тульский решил сначала допросить разведчиков отдельно, значит, на то есть причины. Может, информация настолько важная, что он хочет убедиться в ее достоверности. Или ты думаешь, что знаешь лучше?

— Я думаю, что мы имеем право знать, что происходит! — парировал Илья, и его голос стал громче. — Мы же не безруни, чтобы нам потом готовые решения спускали! Мы командиры, черт возьми! У каждого из нас по отряду бойцов, за которых мы отвечаем!

— А я считаю, что ты слишком много думаешь, — проворчал кто-то из командиров. — Тульский — наш лидер. Мы сами его выбрали. Так что сиди и жди, как все остальные.

Начиналась привычная перепалка, которая в последнее время вспыхивала по любому поводу. Нервы у всех были на пределе, а ночной сбор только добавил масла в огонь. Голоса становились все громче, жесты — резче. Кто-то уже поднялся со своего места, сжимая кулаки.

Дверь в соседнюю комнату распахнулась с таким грохотом, что все разговоры мгновенно стихли. Тяжелая дубовая створка ударилась о стену, и на пол посыпались каменные крошки. На пороге стоял Тульский, и вид у него был удивленный. Не встревоженный, не испуганный, не воодушевленный — а именно удивленный. Словно он услышал нечто настолько неожиданное, что не знал, как на это реагировать.

За его спиной маячили трое разведчиков — парни, чьих имен я так и не удосужился запомнить. Двухрунники, пушечное мясо, расходный материал. Они выглядели измученными — грязные, в порванной одежде, с царапинами на лицах и руках. Один прихрамывал, другой держался за бок. Но сейчас они были самыми важными людьми в Крепости, потому что принесли важную информацию.

Тульский прошел к столу неспешным шагом человека, обдумывающего каждое слово, которое собирается произнести. Его туфли гулко стучали по деревянному полу, и в тишине этот звук казался оглушительным. Выглядел он все хуже и хуже: кожа натянулась на скулах, лихорадочно блестящие глаза провалились в глубокие глазницы, губы стали тонкой бескровной полоской. После смерти Бояны он похудел килограммов на десять, и теперь его одежда висела на нем как на вешалке.

— У меня для вас весьма необычные новости, — начал он, растягивая слова. — Настолько необычные, что я до сих пор не уверен, стоит ли им верить. Возможно, это ловушка. Возможно — невероятная удача.

Он сделал паузу, обводя нас тяжелым взглядом. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают факелы и где-то капает вода — мерно, монотонно, отсчитывая секунды. Кто-то нервно кашлянул, и звук прозвучал как выстрел в тишине.

— Рассказывай, Алень, — велел Тульский одному из разведчиков. — Повтори все, что говорил мне. Слово в слово. Ничего не упускай.

Парень — невысокий, щуплый двухрунник, с мышиным лицом и бегающими глазками — сделал шаг вперед. Он явно нервничал, находясь в центре внимания стольких командиров, и несколько раз сглотнул, прежде чем заговорить. Его кадык дергался вверх-вниз как поплавок на воде.

— Мы патрулировали западный сектор, как обычно, — начал он дрожащим голосом. — Я, Дарен и Завид. Дошли до старой просеки, той, что ведет к границе с двенадцатой Крепостью. Знаете, где три дуба растут треугольником? Там еще ручей пересыхающий рядом…

— К делу! — прервал его Тульский, поморщившись.

— Ворота, — выпалил разведчик. — Внешние ворота двенадцатой Крепости. Они открыты. Обе створки распахнуты, и никого на стенах. Ни часовых, ни патрулей. И купол не работает…

По комнате прокатился удивленный ропот. Открытые ворота? Отключенный защитный купол? Это было равносильно самоубийству. Ночью, когда Твари наиболее активны, оставить Крепость без защиты означало подписать смертный приговор всем, кто внутри. Командиры начали перешептываться, и гул голосов становился все громче.